Максим Овчаров
ШЛЮХИ-ВИСЕЛЬНИКИ
Январь, 2018

Вторые сутки Артемий спаривался с Артемией.

В пятницу Артемии освободились от хитиновой шелухи. В субботу любовников бережно выловили из банки с солевым раствором и запустили в стеклянный ад. В аду Артемии устремились на самое дно, под зелёный керамический мост — вокруг гремел фестиваль жизни — разноцветные чудовища ходили стаями, немые рты открывались, истребляя род Артемий с ветхозаветным усердием.

Артемий и Артемия выжили, спариваясь под мостом. Первые часы хаотично елозили, поднимая со дна грунтовую взвесь, к субботе их конечности приобрели согласованность действий, словно ножки двухголовых близнецов. И наконец оба, медленно и красиво выплыли из убежища в тихий подводный некрополь. На каменистом дне перекатывались цилиндрики рыбьих испражнений, из них торчали микроскопические косточки и усики — скелеты других Артемий.

Представим, что у планктона есть душа, душа эта полна любви и смерти.


***

Томный взгляд, голое плечо, круги под глазами. На другой фотографии она с Маяковским, смотрит в сторону. Не красавица. Еду в «поэтическом вагоне», любуюсь Лилей Брик.

Телефон сел и это смерть. Начинаю злиться, ищу глазами рекламу или людей, или вот лысого поэта в обнимку с еврейской дурнушкой. Хотя бы они. Если не отвлекаться — быстро затягивает. Начинается с простого: — Почему это не может сделать кто-то другой? Почему я? А? Друг на друга с потолка падают бетонные буквы: В О С К Р Е С Е Н Ь Е. Множусь, как зависшее окно ошибки в Windows, оставляю за спиной цветные копии, расползаюсь по всему вагону до головной боли и нервного тика над губой, потом медленно, бесконечно прихожу в себя. Вдох — выдох. Покачиваюсь на ступеньке эскалатора, пятки в воздухе, впереди женские ноги, на колготках две зацепки. Ползём вверх.

Вечер, пустой офис.

— Зарецкая притащила тебя, пела мне своим блядским голоском: Денис Васильич, Артём такой профессионал, звезда рынка, у него глаза горят. Горят блядь, как же! Завтра! Тёма, завтра мероприятие! Где мы возьмём за ночь декорации этой ёбаной пятиметровой тачки? Езжай к ним, срочно.

— Сейчас?

— Час назад!

Надо сделать что-то очаровательно-необдуманное. Увлажнитель воздуха летит в панорамное окно, ускоряется тридцать этажей и вбивает чью-то голову глубоко в диафрагму. Пусть лучше сканер, он тяжелее. На плечах прохожего растекаются красные погоны. Сканнер жужжит, выплёвывает копию шейного среза. Сканероголовый, офисный супергерой.

Прижимаю колени к животу, так быстрее успокоюсь. Смотрю перед собой. В переговорке стоит огромный пустой аквариум. Рыбок пересадили в тесный стеклянный карцер на время чистки. Замечаю слабое движение двух полупрозрачных сцепленных рачков — живого корма. Теперь главное — не упустить рачков из виду. Дело планетарной важности. Вот они плывут, огибая декоративные руины и пластиковые водоросли, ныряют в миниатюрную амфору. Сердце учащённо бьётся, в этом звуке детский страх и бег секундомера. Выныривают из амфорной трещины. Не упустить их из виду, не потерять в декорациях. Декорации. Тёмные волны перед глазами. Такси ожидает.

Водитель едет плавно и неспешна, правит вёсельным кораблем. Моргает уведомление Тиндера.

Катерина, 22 года, 7 километров от вас.

Люблю мопсов, Спартак и старую энциклопедическую графику.

Бродский, Дюрер, Лимонов.

Люблю трогать волосы на фоточках. Если смущаюсь — розовею.

Смути меня.

И почему-то смущаюсь я. Читаю анкету про себя, женским, игривым, дурашливым голоском. «Смути меня!». Смотрю фотографии, те самые, где трогает светлые волосы, потом трогает лицо, подбородок вжимается в руку, чёрный ошейник, мопс с тупым рылом.

Классический роман мог бы начаться так: «иные люди влетают в твою жизнь случайно». Современный роман так начинаться не может. Все люди — случайные. Арина «источник счастья» 21 год, Анастасия, 18 лет, Anna, 23. Не бывает красивого целого, только отдельные части: аккуратный маникюр, пальцы на бокале с вином, сдувание чёлки со лба, платье, когда наклоняется, нырок в сумочку, перенос веса с одной ноги на другую.

Наталья, 23. «Оптимист, кофеголик». Улыбаюсь, губы дрожат, экран ползёт вправо.

Love (французский флаг) boys.

Фрэнч бойз. Белая клавиатура, беспроводную мышь, термос с кофе. Из мыши тянется живой провод-щупальце, утолщается, загибается в локте, превращается в руку с веснушками, рука ныряет в разрез футболки, из горлового выреза с чпоканьем выскакивает блондинистая голова. Je m'appelle Philippe. J'aime les filles russes! Привиет Мариа! (ударение на последний слог). Пьятница, как ми будем отмьечать это? Мой коллега, экспат. Нашим девочкам (шлюхам), такие нравятся. Какие такие? Не знаю, ублюдки.

Падает стеклянная панель офисной кубической люстры, рассекает Philippe пополам. Philippe вьётся и мурлычет в последнем эротическом припадке. Расстёгивает ширинку второй половинки себя. Отсасывает и засыпает с застывшей улыбкой. Adieu, Philippe!

Измайлово, под колёсами, в нескольких метрах под землёй течёт похороненная в трубах речка Хапиловка. По обе стороны вдоль железной дороги лежат выбитые бетонные зубы с металлическими кольцами.

Возлюби ближнего своего как самого себя. Наверное, это работает и наоборот, если себя ненавидишь.


***

Конура охраны оснащена боковым зеркалом от «ЗиЛа» и лампой с гудящими пятнами насекомых. Достаю из кармана единственный аргумент для ночных переговоров, прижимаю купюры к мокрому окошку будки, пищит магнитный замок.

Иду в темноте, освещая путь вспышкой телефона. Под ногами асфальт сменяет металл, бесконечные заплатки, люки. Мусорные баки врастают друг в друга ржавчиной. Внутри вспухшие чёрные мешки, доски, пластиковый кладбищенский венок.

Длинный тоннель, похожий на квартал средневекового города. Днём это место наполнят его обитатели: воры, нищие, попрошайки и инвалиды. В петле проводов закачается голый по пояс висельник с вывалившимся на бок языком. Шлюхи с прореженными улыбками поднимут вверх юбки, обнажая чащи нечистых лобков. Карлики, менестрели, живая, полуощипанная курица. Но курицы не видно, только несколько голубей пришли сюда умирать, насупленные, серьёзные, вяло маршируют вдоль стен.

Выйдя из тоннеля, захожу в ангар.

Иду вдоль растяжки IKEA, стендов «Я люблю Москву», напротив — пятиметровая сцена с белой машиной, снятой ровно в профиль. Выдыхаю глубоко и долго, сажусь на вскрытую коробку с красками. Фотографирую, отправляю Денису.

Почему с нами не выходили на связь? Кирилл и Катя. Влюблённая пара и деловые партнёры. Тридцать лет, собственное производство рекламного говна, пришпиленная к нему студия дизайна с завышенным прайсом. Подряды на день города. Побочный бизнес — вяжут свитерки под горло со смешными принтами: олени делают оленят, ёлочка, сердечко, черепок. CEO на визитках, убожество в головах.


***

Студия на втором этаже, вход через склад. В пролете слышатся голоса и нарастающая музыка. Внутри дымно и темно, приоткрытая дверь дрожит, стены и потолок шевелятся, как живые. Из тьмы выныривает парень в сдвинутой на лоб маске кролика, протягивает мне стакан слоистой, зелёно-фиолетовой жидкости, от стакана пахнет сладко. Ублюдок опускает маску, как забрало, и пластмассовые ушки уходят. В чёрном, бесформенном кресле-мешке растеклось тощее женское тело. Катя. Другая девушка склонилась над ней в маске колобка, слепо ощупывая лицо. Пальцы касаются лба, скул, подбородка, замирают на шее.

— Надень хотя бы вот это. Соблюдай правила, так интереснее! Обратился ко мне выплывший из тумана женский голос. Холодные пальцы ставят на переносицу круглые очки с двойными синими линзами. Теперь вижу сквозь тело медузы, всё в синих тонах. На девушке маска волка, тоже детская, не по размеру. Островки стёртой помады, стянутые резинкой волосы. Берёт меня за запястье и тащит к столам. По дороге склоняется над ноутбуком и убавляет звук. На ней длинная синяя футболка, с сине-голубой пилюлей на спине. Забирается на заваленный выкройками и чертежами стол в углу комнаты. Сажусь рядом, отпиваю из синего стакана.

— Знаешь, о чем я думаю? Она перебирает в воздухе голыми ляжками, словно бежит куда-то в другом измерении. Собака охотничьей породы Грейхаунд, синего окраса.

— Морская вода — это кровь Ктулху. Она обладает чудесными свойствами. Во время второй мировой, когда у врачей не хватало донорской крови, они вливали раненым морскую воду.

— И что случалось с ранеными?

— Они выживали! Представляешь?

— Нет.

— Где-то ходят люди, потомки людей с морем в крови. Ходят злые и слабые люди, и какое-то количество не слабых, еще меньшее — не злых.

— Ты злой? Или слабый? Смотрит пьяно.

Мы обходим сплетённую на полу троицу, как очаг чумы.

Вырубила свет. Зачем такая темень? Сняла маску. Поцелуем передала мне вкус кетчупа и перегара. Слетели и хрустнули под ногами очки. Сплю? Нервный, быстрый дневной сон. Кончаю тоже быстро. Обтираюсь её майкой. Протискиваемся обратно в ту комнату, где играет музыка: колобок и зайчик расстелили суку на листе ватмана и обводят маркером, как детскую ладонь.


***

В ответ на фотографию Денис прислал одно матерное слово, выражающее восторг. Тщательно взболтав аэрозольную краску, вывожу это слово красным по белому кузову. Жду удовлетворение, не дождавшись, поджигаю струю краски и держу в одном месте, пока огонь не схватывается. Дождь закончился, асфальт жирно блестит. По пустому тротуару иду до набережной Яузы, вспоминаю свой навязчивый и самый красивый сон.

Мне снится большая волна. Кожа подрагивает, словно шерсть у спящего животного. Бриз переходит в ураган, я закрываю все окна, ветер с напором врываясь в щели. Живая тень приближается, пожирая пространство. На гребне скользят пассажирские самолеты, в иллюминаторах спокойные, отупевшие от страха лица, смотрят ровно, как на фотографии.

Волна похожа на Кёльнский собор, я стою у подножия.

об авторе
Максим Овчаров
Родился и вырос в Ростове-на-Дону. Окончил факультет экономики Южного федерального университета, магистратуру МГУ имени М.В.Ломоносова, изучал «Исламский фундаментализм в современном мире» в НИУ ВШЭ. Вольнонаёмный. Живёт в Москве. Женат.