Павел Телешев
НЕПРОЩЁННАЯ
Январь, 2018

— Никита, а ну, быстро сюда! Ты что там, а?

И удар. О стекло.

Наоборот?

Мир нагло стучит в череп, вызволяя его из сладкой паутины прошлого. Слава миллиметр назад бежал восьмилетним мальчиком по утоптанной дорожке, в ломтике лета, горячем до восторга, а следом за ним, свистя и флиртуя с ветром, скользил змей с озорными ленточками, деревня вымерла — ни звука, только топот сандалий по растрескавшейся земле да редкие бормотания птиц, жиреющих в неволе; зной вколол себе десять инъекций навоза и пыли, но Славке так гогочется, что следующий шаг придётся на небо. «Видеофильмы» из его коллекции пересвечены и пахнут чёрно-белой плёнкой, отец купал змеистые и клацающие ленты в алхимических жидкостях, вызволяя затем на бумагу тени из пустоты при помощи живой и мёртвой воды; Вячеславу страшно, что слайды и диафильмы, оживающие в грудной клетке и на внутренней стороне век, лишены цвета, хоть и преисполнены солнца, что неправда: солнца всегда недостаточно. Его восьмилетние ноги выбивают глухие шлепки из спящей земли, он озирается наверх: как там летающий друг?, и врезается со всей дури в забор. Тогда вот и камень попал в стекло, но не разбил; когда звали на улицу, так же в окно щемилось пацанское, троекратное «Айда гулять!».

Комната захлебнулась в жадном свете, Вячеслав в стотысячный раз скользит кистью взгляда по потолку, там обычно танцуют розовые с сиреневым галлюцинации, окно показывает кусок балкона, ствол дерева и стену: Ольгина квартира родилась окнами на сгиб дома, из подмышки слепо лупасится на мир; вместо штор – тюль, посеревший и душный, бледнеет шкаф со спящей посудой, фотоальбомами и книгами; опершись на корешки с заляпанной позолотой, вытянулись стражами иконы, Слава избегает их бездонной доброты, она ему фальшива. Кровать, где тело его истекает горячечным потом, кровью, рвотой, мочой и калом, сентябрём придавило к стене, Славе до пены на губах охота в небо, его ласковую медузную мякоть на вкус глазами ощупать, но вместо лазоревости расползается селем по телу боль-мерзавка, щиплет и кусает пищевод изнутри, вонзает колья в желудок и кишки, рассыпает битый хрусталь по лёгким, сочится через поры горошинами битума, и зловоние пронизывает бледно-салатовые обои, весёленькую простынку с пурпурными перьями Жар-птицы, понурую люстру с подбитым глазом и опустевшие цветы в коричневой вазе с ушками, руки в боки. Придвинь одиночество к себе поближе, пусть погреется. Такие же мёртвые цветы принесут будничные руки на могилу ему, он сам относил пару раз на кладбище (а кто умер-то?) подобные букеты, а возможно, не будет ему цветов, никого на похоронах, одна Ольга, что взяла его к себе умирать (ну, как взяла, ты живёшь тут несколько лет, вот и остался) от СПИДа, убирает за ним, кормит, моет, остригла налысо, чтобы не возиться с засаленными волосами, мокнущими в корчах кошмаров, колет обезболивающие, курить не даёт, потому что кашель носится самумом по комнате да истуканом лыбится вонь, что теперь не вывести несколько лет, уж лучше сжечь всё; Славка жаждет пожара как очищения, он засмеётся над обугливающейся плотью, после пыток болью огонь ему – легкотня, он ощущает, как матрас превращается в глинистую, размытую почву, замешанную на дерьме и перегное, червях и густом смраде, как биомасса эта чавкает, поглощая его тело, забирается в уши, тянется ко рту, пронзает стрекалами спину и мозг, хозяйничает там, раскрашивая внутренности гнилью.

Барахтаясь в спирали агонии, Вячеслав проклинает. Всему виной — девушка. Всегда там, где смерть, поблизости прячется в тени девушка. Хотя, их назначение — давать жизнь. Дарить. Славка проводит ладонью по колючей голове, убедиться: на месте ли он сам, нервные окончания изолгались и мнится — то нет ноги, то глаз, то живота. Живот, когда на месте и не хрипит в конвульсиях, отзывается отражением спины Иры. Сколько ночей они так спали, она — подставившись, он — прикрывая? У него в ладонях лежал мир для неё, он купил Землю и Луну в придачу, но девушка швырнула дары в грязь; мысль прикатила мшистым шаром майский день, когда Ирина взялась его постричь, не дыша, нежно приподнимала пряди кудрявые расчёской, ножницами тупыми отрезала хрустящие локоны, получалось неровно, так что в итоге оказались в парикмахерской, где толстая Люда, хмыкая губами, скрытыми белёсой помадой, что делало улыбку мертвенной, качала головой и исправляла то, что неумеха Ира испортила; тот май оставил сотню меток на теле и сердце. Боль подползла и укусила из-за угла, он стиснул зубы и неприятно скрипнул ими, дети на улице загалдели радостней; Слава вглядывается в потолок, но тот туп и бесстрастен, закрывает глаза, во мраке пляшут жёлтые молнии и совокупляются, он ищет уголок, где схорониться, но боль подставляет лицо Иры: смотри! Май. Она сидит на металлической ограде, окрашенной в мутно-зеленоватый цвет, за годы покраски поверхность разбухла, интересно, если разрезать поперёк, там будут цветастые слои? Ира курит, склонив голову, зажала между ног пакет с томной женщиной по левому боку, в пакете: её зачетка, альбом с рисунками, паспорт, несколько фотографий в конверте, ключи; им негде ночевать, она рвётся домой, плачет, уставшая и обиженная, а он – злой, потому что она всегда так: как страус, при любой проблеме – голову в песок, в асфальт, в дерево, куда угодно, лишь бы не слушать его. Он разберётся! Все сигареты с Ирой он расскажет наизусть: сентябрьские, после первой ночи любви, воздушные, словно курилась амброзия, заповедный вкус, лёгкие разрывало от собственной могучести, как она улыбалась, положив голову ему на колени, взгляд мерцающий снизу вверх, в его глаза, как обещание, что эта сигарета и её голова – навечно. Боль хлестнула злее, да где там Ольга, она что, забыла, что нужен укол? Его выбило из мая, понесло по горячему лету, жажда затопила внутренности, чьи-то ноги потопали по венам и жилам, в этом месте Вячеслав с удовольствием выломал бы собственный череп изнутри птахой с сочно-голубым оперением и прочирикал бы на вылете: «Нахуй этот мир!», лето — мерзкая пора; она сбежала летом (два поворота вправо, один налево, но на самом деле можно не считать), а в сентябре крылась сердцевина их встречи: ночь впитывала её стоны, а он мял, тискал, целовал и покусывал кожу, губы, волосы, ему мало рук — вот бы шесть, подушечками пальцев выжимать из неё восторг и медовое дыхание с оттенками молока по краю, ощущал, что овладевает вселенной, оплодотворяет стихию, что на его члене восседает волна, успокоенная на взлёте поцелуем. После той ночи пошли к ней на работу, где Ира написала заявление об увольнении, а Славка сидел на неудобном стуле рвотного цвета и держал счастливыми руками ярко-красную чашку с растворимым кофе, и кофейный аромат левитировал в мозге, рождая арабески страсти; на работе у Иры просекли, что причина — он, там один пузан с выцветшими волосами ёжиком особо презрительно смотрел на Славу, типа, шкет, неужто она тебя выбрала? А он всем им в хари орал бы: да, меня, потому что это — настоящее и живое, а вы все — трупы ходячие, я этот мир в карман себе бросаю, словно монету, а рыжая женщина, чьих стонов вам не услышать, изливает свет на меня, проводит по руке, по шее и спине, прыгает на моём стояке и блаженствует, отдаваясь. Вот что говорил живот, откликаясь на сентябрь 1994 года, где звуки города померкли, где палая листва пахла сиренью, где солнечный глаз подмигивал двоим, держащимся за кончики пальцев, а иногда — заграбастывающими движениями ладони, каждый прохожий отшатывался от обжигающего сияния — так она смотрела на Славу, и никому не дано ощутить тот свет больше. Ему двадцать один год, ей — девятнадцать, но до брызжущего истомой сентября состоялась встреча в апреле, чей-то день рождения, Ира зашла (в сером, оттенок заронен в сердце, как пятна — на лицо луны, оранжевый шейный платок — дерзкая с виду и скромная по натуре) вежливый кивок с улыбкой — и дальше. Слава некрасив, но взгляд девушки просканировал лицо без негативной эмоции, он такую ловил часто, если не спиной, то прямо в глаза — не омерзение, но что-то близкое, плюс иногда жалость, но не к щенку или котёнку, а жалость отдаляющую, рукой мягкой отталкивающую. Ира же посмотрела на него (а потом всё же — сквозь) дружески. Словно она, рыжая и прекрасная, тоже плакала ночами от того, как стыдно жить некрасивой, и когда с тобой спят из вынужденного.. Или как благоденствие, словно пососать член — подвиг, снисхождение нимфы или богини в царство мёртвых, великодушие пушистой души, осиянной безупречной косметикой и игривой чешуёй. Или за деньги; за деньги всегда можно.

Очередью бредут голоса, отмахиваться бесполезно, мозг тлеет и крошится, как иероглиф под пяльцами, бред засасывает тонкой струйкой в занавес из серого бархата, там скалящаяся улыбка, сейчас будет жалить, а мёртвые диктуют бред, ждут, когда он запишет и передаст в письмах и телеграммах родным и близким. Воспоминания вырубают татуировки на изнанке кожи, а он стремится сбежать-спрятаться от них, словно душа, недавно могущая достать руками Солнце, усохла до песчинки и ищет в умирающем теле здоровый, не трясущийся болезненно закуток. И это место точно – не сердце. Приливом принесло второй класс в задрипанной школе, где мерзко пахло, урок труда, он сидит за партой с девочкой, дети шьют мягкие игрушки на Новый год, чтобы повесить дома на ёлку, выбрал ослика, но не умеет делать узелок на нитке, так что просит девочку-одноклассницу без имени и лица (теперь они все без лиц) завязать на конце чёрной нитки узелок, она пытается научить: вот, смотри, так пальцами делаешь, потом дёооооргаешь и получается узелок, но пальцы Славкины непослушные, и девочка бесится на него; а ослик оказался с двумя ногами, потому что Слава две половинки сделал и сшил, набил ватой и вышел зверь-калека, как сам он себя ощущал с кривыми зубами, впалой грудью и руками-колышками, в школе прозвище «Лягух» из-за толстых линз и мутно-зелёных, навыкате глаз. Ира их годы спустя целовала.



***

Вячеславу прислали сон, где он с командой воинов набредёт в пустыне на библиотеку со свитками, но письмена на бумаге не подчинятся ему. Среди книг он найдёт амулет, похожий на колокол или беспалую ладонь, и, когда прикоснётся к нему, тот обуглится на треть, но буквы, начертанные на амулете, останутся металлом светлым. После прикосновения прочтёт он письмена: «Тот, кто видит буквы сии, есть семя мерзкое, трусливое, что лезет под камни, крадёт разговоры чужие и бежит с поля боя». Ему станет жутко, лопнет что-то в кишках, там забурлит жидкость и покатится наружу, разливая ужас по кишечнику, сжимая печень и селезёнку, он амулет начнёт стряхивать с руки, но тот пристанет к пальцам, как знак свыше: смотрите на крысу.

В 1996 году Ира сбежала от него в Москву, он двинулся следом. Нашёл. Это не его женщина; какая-то блядь, снующая официанткой в пафосном клубе среди слоёв сигарного и табачного дымов, улыбающаяся лаковыми красками, персиковой кожей, тут её поди трахнули, прежде чем взять на работу, да не один, да не один раз; вместо рыжих ручейков на голове — отталкивающая шапочка волос, кокетливо сдвинутая на правую бровь, словно беретик; предательница, убийца. Пластиковая дрянь, что обещала ему «навсегда», но слинявшая, как только проблемы пощипали её куриную жизнь с краю. Увидела, замерла, аж лицо омертвело. Слава весомо отчеканил, без эмоций:

— Сто водки.

Не спросила: «Что-нибудь ещё?», его Ира чуяла всё без слов, но эта тварь в облаке приторной парфюмерии — больше не его девочка, что спала на диване, вжавшись в него, обретя защиту, не дышащая ему в шею Ира, не шепчущая (как она тогда извивалась, заводила с пол-оборота) жарко, сплав похоти и невинности — так бывает? Принесла, он выпил залпом, бросил купюру на стол и вышел: больше не видеть её, стереть, а сердце чуток поколотило изнутри по клетке, но, опьяневшее, сползло на пол и там захрапело; Славка после писал рассказы про шлюх-официанток, бесстыжих и алчных, которые сосут члены в подсобке, курят развязными губами и обожают кэш, так топтал образ её, что в историях своих погружал Иру глубже в мразь; тупая, упрямая сука, любила причитать; всё не так, он виноват, им негде ночевать, он ударил её (да, зато потом приятели её так отделали, а брат Иры вообще врезал дулом пистолета наотмашь, его могли убить; он слышал, как брат орал на Иру: ещё раз увижу с ним, грохну его, поняла?!), у них нет денег, он обещал, а всё прахом сыплется, и звучит в скрипящем магнитофоне кассета с Secret Мадонны, что записана с эфира радио «Максимум» в ноябре 1994 года, а сейчас всё прах — и кассета, и магнитофон, и глаза её, и скоро он сам, лишь Мадонна жива и здравствует и не ведает об огне поцелуев в минуты, когда звучала лучшая её песня.

Ольга прогнала Славкину боль уколом, он промычал: «Курить», но у Ольги — серое лицо, перестала реагировать, потому что он, когда мог внятно говорить ещё и курить, сейчас – кашель кровавый, орал, крыл матом, что она ждёт его смерти, а Ольга стискивалась: женщина любимая умерла похоже, три года назад, что за крест?, льнули к пальцам рыжие волосы, но угасли, отлетели-расползлись, и сама потухла, и то, что уехало в шахту с огнём, рассыпалось треском и искрами, а то, что отлетает от человека с последним хрипом, подкрадывалось к Ольге во сне, ласкало грудь и в паху, зазывно лучась в области горла, туда она любила вгрызаться, оставлять пятна, той женщине нравилось, что Ольга оставляет на теле видимые другими следы.

Это так происходит? Когда не остаётся ничего, кроме памяти, потому что завтрашний день украден: отчего это произошло? Шприц, секс, всё вместе, откуда пришла зараза? Ну, учитывая количество, неудивительно. Фантазировал: умираться будет красиво. Повезло, что есть Ольга. Он теряет связи, былое напялило маски и лжёт. Вот, скоро умру, и будет правда. Сколько выпито водки, Слава? У Андрея ночевали как-то, он предлагал жить, на самом деле, но Ира рассказывала, что Андрей приставал к ней, дразнила ведь, врала, наверное, как ещё заставить Славу действовать?, Андрей мог бы устроить его в газету, писал бы криминальную хронику или про театральные премьеры, но он мог только пить в те дни, а Ирина им готовила; всё на деньги Андрея. А когда впервые она отдалась за еду и ночлег? Это из-за меня, да? Хорошо, что я умираю.

Боли лента Мёбиуса, он изучает обе стороны, боясь что-то упустить; нет, тупо боится сдохнуть, и с жизнью его соединяет не Ольга — её лицо, как у истукана, видел такие в реальности или пришло из книги сказок, где плясало коричнево имя «Индигирка»?; с жизнью соединяет Ира, глаза и рот её, она однажды проснулась в слезах и начала рассказывать страшный для неё сон, а Слава глядел на ресницы и кожу под ними, морщившуюся, и уже выл: она бросает его; они давно не бездомные, но, если матери Славки по барабану, то Ира поступила жестоко, сбежав без записки, и родители, как выяснилось, подавали в розыск, мучились догадками, а она прыгала на нём, ища любую возможность потрахаться, да он сам стремился входить и оставаться там, наваждение, опьянение наркотическое друг от друга, переплавиться в одно тело, но в чужой квартире, во враждебном городе, у левых людей, которые намекали, что пора сваливать, он услышал, как Ира гаснет.

Он ударил её в гостях, где гуляли её друзья, в том числе старший брат (имя выдуло), и кто-то пошутил насчёт Славки, а он нетрезв, и Ира (ему показалось.. или не пока..) улыбнулась на плоскую остроту, и он попросил выйти в подъезд:

— Ты что творишь?

Она нахмурилась, так всегда, когда прислушивалась, чуть наклонив набок лицо:

— Слав, ты чего?

А после Славу пинком в живот сбрасывают на лестницу, спиной и головой считает он ступеньки и кровавые пятнышки по лестнице серой, зачем серый цвет? Брат Иры орёт, а она где-то плачет, там, двумя этажами выше. Спустя две недели Ира сказала, что он бил её по лицу, а Славка на коленях шептал «прости», но ярился умом: пьян же, могла наврать, чтобы им манипулировать, хитрая, в свои девятнадцать: подмажет, поплачет, улыбнётся, схватит за член; обаянием, словно веером, прихорашивала мозги каждому, волосами рыжими, веснушками по шее, плечам и лицу. Он же показал ей тогда, в зеленевшем мае: мы в ответе за тех, кого приручили. Мы теперь навсегда. Но Ира уже тогда скрылась далеко, строила планы, как улизнуть, а он следил за нею, наблюдал за окном в доме, выслеживал и не смел приближаться, молился, лишь не встретиться с её безымянным братом или друзьями и писал стихи, рассказы, повесть: всё о ней, рыжей девушке, что сияла, рассказы годы спустя принесли известность, а дыра, что оставила во взгляде Ира, сбежавшая в клуб официанткой, затопил до краёв СПИД, сверлил своё лиловое танго там, откуда взмывали слова нежности, но рванулась жижа, заткнувшая выход свету; ринулась яростно, разрушая последние мысли, топя их во мраке.



***

А счастье било сломанным крылом, и мы его испуганно держали.

Заело, как пластинку, фразу, прочитанную давным-давно в журнале, обломок стиха, когда Ирина увидела объявление о том, что через два дня состоятся похороны Вячеслава Беспалова, журналиста, переводчика, писателя и поэта, автора повести «Сиятельный Будда», 1973-2006, почти 33 года, друзья скорбят…

и мы его испуганно держали

Ира мысленно ощупала тело и душу: болит где-то? Ёкнуло? Оборвалось? Стало легче? Лишь где-то в сердце к стенке изнутри приложили монетку прохладную, не морозную, нет. Сентябрьской температуры. Умер Слава. Туберкулёз. Что? Что?! Серьёзно? Хм. Она уже шла по улице, когда щёлкнуло: она за сигаретами. Денис заиграет желваками: восьмой месяц, какие сигареты? Но где-то закряхтело и порвалось, видно. Плотина. Как раз там, где монетка прислонилась, открылись двери, заголосила сирена. Посетители толпой ввалились в голову, и давай топтать, месить грязь да холод, а местная уборщица шваркнула о пол шваброй да вышла в октябрьский воздух. Ох, заныло. Ира остановилась. Нет, всё же куплю.

— И тогда леденцов, запах отбить, — вслух. Слава, ну вот.

Глаза болотно-зелёного цвета. Но казались карими, когда он напивался, мутнели и. Это после. Познакомились в гостях, день рождения подруги: хрустальные салатницы, бокалы на тонких ножках с золочёным ободом по краю звона. Сельдь под шубой, шампанское и водка. Какой год? 1993-й. Ля-ля-фа, звонко мурчала Анжелика Варум. А Слава сидел в углу на диване, читал. Ира-Слава-перекличка-считалочка (ещё там сидела Жанна, умерла в следующем году). Что за книга? Асканио. Макулатурный приз, Ира несколько лет назад толклась с мамой и с прессами бумаги, перевязанными проволокой в очереди жаждущих классики, марок и заветных томов. Хмыкнула. И больше с ним не разговаривала уже.

А год спустя снова увидела его, в другой компании; та – студенческая, эта – театральная, ей нравился Миша с пушистыми руками, словно разрисованными почеркушками, но на сей раз её увлёк Слава, и не могла наговориться, а он слушал, словно ковер на полу – плавучий остров, а вокруг – океан штилем. Пьянела, ловила искорки в его взоре, и радостная волна поднималась, ломая грудную клетку. Так нарисовалась точка. Нет, Ира, черта. Стало «до» и «после», их много будет год спустя, устанешь считать, прибавишь себе пару лет заочно, но это сокрыто до поры. В тот вечер ты – счастлива, и не позволишь отпустить себя, Слава нашепчет лукошко истёртых в труху клятв и обещаний, ты задохнёшься в восторге и восхищении, потому что кто-то, наконец,посмотрел на тебя.

Швырнув почти полную пачку Marlboro Lights в урну у подъезда, зашла, поднялась на второй этаж медленно. Вспотела по дороге. Забыла леденцы купить, теперь Денис почует запах, расстроится. Слава научил курить, кстати. Зачем? Мерцать дурью на одной волне? Но она окунулась в курение с радостью: с опьянением потекли строки, родился сюжет «Сиятельного Будды», который стал еготорговой маркой.

— Что я не..?

Комната скрипнула половицей. Взяла телефон. На букву «В». Ваня. Цифры, нажать. Туууууу..

— Алё-алё!

— Даров, Ир.

— Не отвлекаю?

— Норм всё. Что случилось?

— Слава.

Трубка вздохнула.

— Читал.

Ваня нарисовался, когда Ира поступала в литературный: Славка твердил ей, что она гениальней пишет, чем он, но «второй рукой» писанину её бил, давил, что слог – расплывчатый, нечёткий, несмелый, пишет сахарной водой по белому ватману, тоску лепит. А вот эта строчка – супер. Она перестала писать; да, поступила в литературный, но документы забрала (кормить кто тебя будет?) и осталась от той эпохи дружба с Ваней, который оказался геем, что выяснилось в постели.

Спустя годы Ваня рассказал о «великом Беспалове». Ира же о Славе много лет и слова не слышала. О стихах, рассказах. Про шлюх-официанток. «Вы были вместе, ты – его бывшая, охренеть, Ирка, но блин как он тебя ненавидит, ой, прости, лучше не читай, зачем я вообще, просто он так рассказывал, что я тебя увидел, нет я не сказал, что знакомы, он гений, гений, но взгляд у него – фуу», причитал Ваня. Айсбергом проклюнулась последняя их встреча, 98-й, кажется, после дефолта. Попала в хороший клуб официанткой, и Слава туда пришёл. Каменный гость. От него шли давящие волны, словно от эпицентра ядерного взрыва, ощущала каждой мурашкой ненависть. И надеялась, что он не встанет и не ударит её по лицу при всех. Как в проклятом апреле.

Пришёл к брату в гости пьяным. Игорь не любил Славку, уверен на сто процентов, что побег из дома – его идея. А тот припёрся в хлам, Игорь начал подкалывать его. Слава попросил Иру выйти на лестничную клетку:

— Смеёшься вместе с ними, да?

— Слава, ты чего?

И он хлещет её по лицу, это не больно совсем. Неожиданно, как атака плюшевого зайца. Влево-вправо-влево-вправо-влево, она закричала, а этот схватил за горло и трясёт, но тут чужие, другие руки приподнимают и утаскивают её куда-то, она слышит крики парней и звуки ударов. Её колотит, она плачет, потому что такая злость, ярость на лице его в тот момент, разве кто-то любит, когда на тебя так смотрит?

Ваня протянул:

— Он умер от СПИДа, Ир.

— Как, там же..

— Ну, а кто напишет СПИД? Итак никого не будет на похоронах. Ещё это.

— Ты с ним общался, что ли?

— Нет, общие друзья.

Ира после того признания Вани нашла рассказы Славки и ужаснулась: в каждом начертана она, и каждую он ненавидел, унижал, трахал, иногда сразу с несколькими, бил, бросал с лестницы, унижал. А она, убогая и мерзкая, просила больше, ещё. И ухмылялась, потому что через свои мнимые страдания мучила его, его хрусткую душу. Ваня вернул её:

— Я скину тебе ссылку, если интересно. Я бегу, окей? Ты как тормоз, прости. Ты слышишь, алё?

— Да, всё хорошо, спасибо.

Нажала «отбой». Села, погладила живот. Вслух:

— Чуток посидеть, потом заняться стиркой, разогреть гречку и сварить сосисок.

Спустя три минуты открывала почту и шла по ссылке. Аккаунт olga-serebro в ЖЖ. Первая запись.

Я прошу помощи. Никто не знает, как Вячеслав умирал, всем было похуй. Да, и мне не стыдно, что матерюсь. За шесть месяцев – никого, ни звонка, ни посетителя. Ну, я не собираюсь расписывать, что и как, я не за этим.

Мне не на что Беспалова хоронить. Мне нечего закладывать. У меня есть только квартира, а кредит брать не хочу. После того, как умерла Светка, ещё один круг ада я не пройду. Я не могу найти его родственников, вообще! Если кто-то в курсе, ПОЖАЛУЙСТА!!! Свяжитесь с ними или дайте контакты!

Все, кто так восхищались его талантом, вот сейчас, когда он ушёл, могли бы помочь: хотя бы по сто рублей от вас, и я не тащила бы похороны на себе. Я сделаю, конечно, что уж там. Счёт…..

Зашевелилось в животе, закрыла ноутбук, словно злоба Ольги (справедливая, отметила Ира) могла стечь с экрана и заразить.

— Пошли готовить, — натужно-весело пробурчала она животу.



***

Зарубкой осталось место слома, как шрам. Занесло в Тамбов: облепленная снегом фигурка Зои Космодемьянской, на вид – ребёнка лет десяти, и город усох под этот постамент. Дома-грибочки, выдыхающие пыль. Сонно и бело. У кого жили? Её звали Лена, подруга подруги Славки, длинные волосы, элегантно курила, мать для всех приходящих; в шёлковом халате скользила да цокал по квартире серый пудель (девочка). Ира эту моську невзлюбила, а вот Лена её манила. Тьфу, неважно. Сон. Сломом обернулся сон: она и несколько детей заперты в башне волшебниками. Волшебники похищали детей, чтобы те лазили в болото, что расползлось в подвале башни и искали там амулет. И вот, пришла очередь Иры лезть в грязную воду. Она шагнула в мутный холод, а вода стала прозрачной. Ира дошла до дна, нашла золотой амулет. Схватила нескольких детей и решила из башни сбежать. Но из башни нет выхода, ни окон, ни дверей. Ира призвала на помощь четвёртое измерение и стены раздвинула. Дети бежали по снежной дороге, на дворе – ночь, а волшебники гонятся за ними, летят на мётлах, касаясь деревьев носками туфель. Они бегут, становится светлее, Ира останавливается перевести дух, и видит: трое детей, что она взяла с собой – уже взрослые. Это Катя и Лида из двора (почему?) и Славка. Тут к ней подошла какая-то девочка и упала без сил на руки, что-то шептала, но Ира не слышала. Тут девочка рассыпалась снегом. И так Ире горько стало, что она начала плакать. Проснулась. Рядом спал Слава, а её пронзило – всё кончилось, и не могла прекратить рыдать.

На следующее утро вышла на улицу. Втянула колючий воздух и улыбнулась. До отделения почты решила идти не прямо, а попетлять сквозь дворики. Под ногами царапались глухо жёлтые, оранжевые и коричневые одежды осени. Ей нравилась тишь, когда никуда не торопишься, но внутри, под солнечным сплетением, копошилось лапками вязкое. Ирина боялась, что тревожность и издёрганность повредят малышу. Прислушалась к музыкальной шкатулке дороги, свету детей на площадке, шелестению прохожих, аплодисментам птиц.

Листья рисовали в воздухе сиреневые дуги и зигзаги, падая. Свистя. Ира нарисовала в уме мультфильм, как стайка паучков, схватившись за лист, с криками «аааааа», наполненными ветром, мчится вниз: малыши не разобьются, а мягко приземлятся. И, как дети на игровой площадке, снова полезут на дерево: искать новую жёлтую лодку.

Или из «Золотой антилопы»: медвежата кричат «хо» и валятся на спины. Она черпала в себе солнечное масло, обмазывая им стенки живота: пусть малышу снятся только вкусные, леденцовые и сдобные сны, пахнущие чашечкой цветка.

Ирина шла на почту, сжимая сумку, где деньги и листок бумаги, на котором записан номер счёта Ольги (проверила несколько раз). Стала подозрительной по отношению к себе, часто пугалась, что вышла, оставив кастрюлю на огне или утюг включённым, хотя не прикасалась к нему неделю. Тревога звенела и вибрировала внутри; в детстве Ира сожгла чайник электрический, пошла гулять, вся вода выкипела, а спираль продолжала жрать электричество, раскалялась, оранжевела, наполняя пространство чайника горячим воздухом, сжигала его пузо изнутри, так что он потёк и вплавился в подоконник.

Отправила две тысячи в Рязань. Там умер Слава. Наверняка умер страшно. Брось, брось эту херню! Как из памяти, связанной с ним, она выреза́ла и вымарывала целые недели, бросала их в пламя, выводила белилами и кислотой, так и то, что больше его нет. Зачем тогда отправила деньги? Типа, грех замолить? Я не ему отправила. Ему всё равно. Она вынула из сумки телефон, глянув пятый раз, на месте ли кошелёк. Ольга взяла трубку после третьего гудка:

— Да?

— Доброе утро. Я отправила немного денег. Вам. Телеграфным переводом, так что должны сегодня.

Набрякли слёзы, словно октябрь, заметив Иру серым глазом, сжался вокруг тела её, стиснул в объятиях и лез в сердце вкрадчивыми щупальцами.

— Прийти.

— Спасибо. А кто это?

Но по тону, еле уловимой ноте голоса, интонации Ира услышала, что та женщина знает, кто она. Потому что виновато лепечет в телефон, зачем-то ей важно позвонить, что-то выведать острым носиком. Ольга спасла, остановив панику:

— Вы не подскажете случайно, как связаться с родственниками Славы?

Ирина шмыгнула носом и затараторила, оправдываясь за всё, что сделала, словно Ольга в Рязани своей осуждающе смотрит на их общее фото (Славы и Иры, но нет, нет ни одного фото) и зубочисткой ковыряется меж передних зубов: «Вот шалава».

— Славина мать живёт в Уренгое, а отец – в Ростове. На Дону. У меня нет телефонов, я случайно увидела.

Её окружила тишина. Ольга терпеливо ждала новую фразу.

— Простите меня, мне бежать надо.

Всё, что охватывал взгляд, блёкло. Тускнело. Её любимое время. Она влюбилась в Славку в сентябре. Даже когда они спали в подъезде на ступеньках, ей лежалось уютно, потому что он – рядом. А сейчас труп его лежит в морге. А потом его переложат в гроб, в который она внесла свои деньги. Незадолго до побега написала ему стихотворение, и первые буквы в каждой строчке складывались в П Р О С Т И.

Слава не увидел этого.

Как птица врезается в стекло в полёте, потеряв внутренний магнит, ломает шею, так мы уходим иногда.

Её первый мужчина летел в стену. Назло. Несмотря на то, что стена уходила от него. Она убирала стену.

Внезапно ребёнок толкнул изнутри ножкой, оттопырив на мгновение живот в области пупка. Ира вернулась в себя, соразмерна себе стала. Погладила место ласково, просияв:

— Никита, ты что там, а?

Patrick Chupin
Femme en Pleurs

об авторе
Павел Телешев
Родился и вырос в городе Новокузнецке, что построен на болотах, и чьему будущему благоденствию посвящены строки Маяковского «Я знаю, город будет». Родной город оставил давно, больше 20 лет назад, после чего работал грузчиком, барменом, бухгалтером, официантом, редактором на телевидении, писал в глянец (под чужими именами), лепил из гипса, ремонтировал квартиры, в общем, как-то жил и периодически что-то писал, а потом уничтожал: ничего не нравилось. Но в этом году что-то сдвинулось с места, и я словно дал себе волю. Живу в Москве.