Сергей Вересков
ЭДДИ
Январь, 2018

Я стоял на Карловом мосту, а в темноте над освещённым городом то и дело раздавались залпы салюта. Красные, фиолетовые, голубые вспышки окрашивали в свои цвета лица людей и заглушали даже мой бесконечный внутренний монолог: а что делать завтра, а как же ты, а что Наташа, и ещё надо бы купить сладкого чая или холодной газировки к вафлям. Было красиво, чего уж скрывать: в последние дни августа по вечером стояла осенняя погода, но с моста никто не расходился. Только одно разрушало идиллическую картину: рядом со мной была молодая семья – муж с женой и девочка лет десяти – и они без конца ругались между собой. Вернее, ругались не все, а только женщина возмущенно кричала то на ребенка, то на мужчину. «Как же я устала от твоей нерасторопности», «ты не умеешь организовывать поездки», «как вы оба мне надоели, словно сговорились – я сейчас развернусь и уйду отсюда». По всему было видно, что на сегодня с нее достаточно этой счастливой семейной жизни.

Не знаю, почему, но я стал часто встречать их в самых разных местах города. На улице, в кафе, в магазине – женщина была недовольна всем вокруг. Староместская площадь казалась ей слишком маленькой, Собор Святого Вита – слишком большим, а Танцующий дом и вовсе был «черти чем и просто фикцией». Гуляя по роскошному старому городу, я думал о том, что все эти встречи можно считать наказанием за слишком любимую Прагу, которой я наслаждался в абсолютном одиночестве. Поэтому я не сильно удивился, когда однажды за завтраком обнаружил, что счастливое семейство живет не где-нибудь, а в моем отеле.

Стараясь разлепить глаза, я сидел в прохладном белом зале и приходил в себя после бессонной ночи. Услышав резкий повелительный окрик сбоку – «А ну выпрями спину, и вилку возьми правой рукой, Эдди!» – я не только проснулся, но даже выронил кремовое пирожное в кофе. Я не жаловался – это был отличный шанс разглядеть семью поближе: муж и жена были хороши собой, причем в равной степени. Точеные черты лица, черные волосы, темные глаза. Женщина была одета в синее облегающее платье, на запястье сверкали серебристые часы. Мужчина сидел в простой белой футболке и походил на Марлона Брандо времен Стэнли Кавальски. Только девочка им не соответствовала: она была полной, с непропорционально высоким лбом и пухлыми щеками, а волосы лежали, как им захочется. Она плохо контролировала свои движения, и черри, подцепленные вилкой, один за другим соскальзывали на пол. Неловкость заставляла девочку краснеть, хотя рот (такой же непослушный, как и волосы) продолжал жить своей жизнью, и тонкие розовые губы сами собой растягивались в улыбку: грусть считывалась по глазам, которые, кстати, у девочки были очень красивыми. Большие, как у родителей, они смотрели не на мир, а как бы сквозь него, и от этого у меня бежали по спине мурашки.

Когда в очередной раз еда упала вниз, и муж наклонился ее поднять, женщина не выдержала, и с размаху разбила белоснежную чашку о стол – осколки посыпались на пол, а недопитый кофе расплескался повсюду вокруг. Она резко встала из-за стола и процедила сквозь зубы: «Одного идиота мне не хватало, так еще и эта дурой родилась» – и ушла, брезгливо и безуспешно стряхивая с себя темные кофейные капли.

Тем же вечером я встретил ее в небольшом баре на окраине Праги, который оказался полуподпольным публичным домом. Пока немолодая дама, сидевшая рядом со мной на диване, рассказывала мне, что вынуждена этим заниматься из-за «чертового кризиса и бесполезного мужа с двумя детьми», краем глаза я следил за тем, как мать Эдди медленно завладевала вниманием плотного и хорошо одетого мужчины у стойки бара. Уже через пять минут, взяв клиента под руку, она вывела его из неонового подвала на улицу и, заливаясь густым громким смехом, захлопнула за собой железную дверь, за что получила в спину целый букет проклятий на трех языках – чешском, венгерском и чистейшем русском.

Ночь была долгой и бесполезной, так что на следующий день я проснулся только в обед. Выйдя на балкон, щурясь от яркого света, я налил себе сладкого вина в граненый стакан, украденный из ванной, и закурил сигарету, вспомнив, что проспал свой автобус – я собирался ехать в Карловы Вары. Внизу, подо мной, гудели нагретые машины и сновали толпы туристов, слепящее солнце бродило по плитке, путаясь в тенях деревьев, а дневной воздух пах шоколадом и горячими булками. Все было так, как надо, и я чувствовал себя на редкость счастливым, хотя понимал, что все это скоро пройдет, – оттого было вдвойне невыносимо слышать, как в соседнем номере, прямо за стеной, плакала моя вечная пражская спутница. Она рыдала навзрыд, шумно всхлипывая, и никак не могла остановиться.

Впрочем, к вечеру она все же взяла себя в руки. Считая количество сбрасываемых калорий, я плавал в пустом бассейне, пересекая его по диагонали, когда вдруг увидел ее: бросив ядовитое оранжевое полотенце на шезлонг и собрав волосы в тугой пучок, она – красивая, в ярко-синем купальнике – спустилась в воду, и поплыла ко мне.

– А что, я правда выгляжу, как последняя дрянь? – спросила она, вплотную приблизившись ко мне и нащупав ногами дно. – Нет, скажите честно, это даже любопытно. Потому что вы так смотрите на меня... Даже не знаю – презрительно? Брезгливо? В любом случае, неприятно.

– Э-ээ… Нет, это вряд ли. Хотя, конечно, мне редко встречались люди, которые были бы так сильно всем недовольны – я усмехнулся, – и этот момент в столовой. Ну, помните, когда вы разбили чашку.

– Да, да, я помню. Но, все же, разве пара сцен на улице, и даже моя… моя выходка с кофе, – разве все это дает тебе – то есть вам – дает вам право смотреть на меня так. Столько неприязни, хотя ведь вы мне никто. Никто, совершенно никто, а портите мне дополнительно жизнь, как будто и без вас ее некому портить. Это нечестно, как думаете?

Я не знал, что сказать и только пожал плечами, выдавив из себя слабое «нет».

– О, нет, не считаете. Ну, отлично. А вы не задумывались о том, что у моего поведения могут быть причины? Что, например, я устала от этих двоих? Что они вообще не сахар? Или что я была бы рада любить свою дочь, сюсюкаться с ней, трястись за нее, как все остальные. Но просто не получается, не могу – она запнулась и помолчала несколько секунд, а потом начала говорить очень быстро, так что я не все успевал сразу понять. – Потому что когда я была беременна, муж мне изменял направо и налево, направо и налево, а я, как дура, плакала, сидя дома. И когда на последнем месяце я вдруг решилась ему все высказать, он начал кричать в ответ и, в итоге, ударил меня – она смотрела вниз, на воду, по поверхности которой проводила тонкими голубыми пальцами. – И, в общем, я очнулась в больнице, и выхаживали там не только меня, но и, да, мою дочку, которая теперь уж такая, какая есть.

– Конечно, спасибо мужу, что после этого он перестал трахаться со всеми подряд и больше пальцем никогда меня не тронул. В прямом смысле слова: мы больше не спим вместе. Он весь как будто сжался и исчез – так что теперь рядом со мной только его тень и эта дочь, с позволения сказать… Знаете, в одной булочной, когда недавно она напускала слюней на свежий хлеб с прилавка, и потом в свое оправдание даже двух слов не могла связать, а только отвратительно ревела, какая-то милая кассирша громким шепотом (так, чтобы я слышала, конечно), назвала ее тупой уродкой, – женщина часто-часто заморгала, а потом вздохнула и посмотрела на меня. – Понимаете? Тупой уродкой. Неприятно, а? Совсем неприятно, – она нервно усмехнулась и правела рукой по убранным волосам, – но тогда я, краснея и бледнея посреди магазина, подумала: а ведь она в чем-то права. У нас люди гордятся своей прямотой, смеясь над политкорректной Европой, как в голодающей Северной Корее смеются над жирными американцами. Приезжих называют черными, а умственно неполноценных и прочих инвалидов – калеками и уродами, тут уж как повезет. Политкорректность смешна, пока ты в ней сам не начинаешь нуждаться. Мне, кстати, предлагали оставить ее в роддоме, а я тогда отказалась, думала, что справлюсь, что полюблю. Но нет – нет, не могу, не могу полюбить. Не могу! Он все испортил, а она как вечный штамп или клеймо на мне. А я ведь еще молода, еще хороша собой. И всегда была успешной. Представляете, какое разочарование?..

Она замолчала, и в тишине было слышно, как бьется вода о бортики бассейна и где-то вдалеке стучит танцевальная безвкусная музыка.

– Мне очень жаль, что все так вышло.

– Вам жаль?.. – она усмехнулась, а после обошла меня сбоку и вылезла из бассейна. – Да, наверное, вам действительно жаль. Только жалость – тоже форма презрения, знаете, – она быстро вытиралась полотенцем, – так что оставьте ее при себе. Я ведь все это могла придумать, и на самом деле я просто мерзкая стерва, которую даже благородно – ненавидеть.

Она пошла к двери и уже открыла ее, когда неожиданно вновь обернулась:

– В одной из своих последних записей Нагибин, который к тому времени был уже старым, никому не нужным и еще более злым, чем в молодости, человеком, рассказывал о своей поездке в подмосковный санаторий. Он долго выбивал путевку, долго туда собирался, долго искал повода не брать с собой жену – а приехав, обнаружил, что санаторий – настоящее дерьмо. Форменное дерьмо. Розетки вываливаются, персонал хамит, штукатурка зеленая сыплется. О каждой мелочи, о каждой мучавшей его детали он подробно написал в своем дневнике – с удивительным наслаждением, со смаком. Я даже посочувствовала ему. Но в конце записей он все это перечеркнул одной строчкой, закончив воспоминания о санатории просто: на самом деле, здесь все хорошо. Персонал добрый, штукатурка держится, розетки на месте, а я – я просто все выдумал. Только и всего.

Когда захлопнулась дверь, я слышал, как она идет по душному коридору: раз-раз, раз-раз – скрипели по влажному полу ее мягкие розовые сандалии.

***

На следующий день, когда я стоял у гостиницы и курил, она прошла мимо меня – с красной лакированной сумочкой в руке, в больших солнцезащитных очках. Следом за ней, нагруженный двумя чемоданами и девочкой, медленно шел муж. Мать Эдди не смотрела на меня, даже не обернулась в конце – а вот я на нее смотрел. Я думал о том, что если бы писал рассказ, то завершил бы текст иначе – не проливным дождем и желтым заляпанным такси. Я бы написал, что во время полета домой самолет неожиданно рухнул в глубокую воздушную яму, так что кофе оказался на потолке и, может, даже обжег кому-то руки, лицо. В салоне бы погас свет, а пилот, пытаясь продраться сквозь страшные помехи, велел бы всем немедленно занять свои места и пристегнуть ремни. Кто-то здесь обязательно начал бы молиться, потому что борт продолжало трясти, кто-то плакать: в этот момент самолет упал бы во вторую – еще более жуткую – яму. Без дна. И тут мама Эдди протянула бы руки к дочери, обняла бы ее, чтобы хоть как-то оградить своей хрупкой защитой от разламывающегося на куски света (зная, впрочем, что все это уже бесполезно), и посмотрела бы в ее темные большие глаза, глядящие сквозь этот сжимающийся мир куда-то далеко, – и перестала бояться смерти.

– Ведь все будет хорошо, Эдди?.. – спросила бы она.

И зажмурилась.


об авторе
Сергей Вересков
Сергей Вересков родился в 1990 году и живёт в Москве. Окончил факультет журналистики Московского государственного гуманитарного университета имени М. А. Шолохова. Является постоянным автором нескольких глянцевых журналов. Публиковался в журнале «Сноб» и «Этажи».