Майя Кононенко
ЦАРИЦА ОБЕЗЬЯН/ Глава 1

Шпионы подобны букве Ъ.
— Пушкин
* * *

Я кликнула кнопку «отправить»… и всё.
Там была я. Целиком, без остатка — больше жалеть было не о чем.
Nec spe, nec metu.
По крайней мере, я была честной. Как есть.
Глава 1



i

Год?

Anno Domini, MMX.

Тысячелетье, стало быть, третье.

Двор невелик, сотки две с половиной. Ухоженный садик.

Первое февраля. Тусклое солнце жолтым пятном брезжит сквозь марлю мутного неба. Томик русских стихов на столе, привычное дачное чтение под метроном шишек, стучащих по кровле веранды; над головой, впрочем, пальма. Книгу коробит от влаги, бриз не вдаваясь в подробности треплет страницы: она элемент натюрморта, пленэрного, – необязательный, но не вполне бесполезный; как разговор о погоде. Текста навскидку не разобрать – ну и ладно. Пусть невнимательный зритель прошаркает мимо.

Чуткий задержится. Может быть, встрепенётся. Где нет ничего повседневней кокосовой пальмы, кириллическая строфа полощется на ветру тревожным сигнальным флажком. Не простенький промах вкуса – взволнованная непарность. Арап Ганнибал при петровском дворе. Нечто, ответственное за порядок в этом капризном хозяйстве, ответит на раздражитель пробным уколом, напоминающим отдалённо буравчик совести.

И умолкнет.

Зевака, зачем-то притормозивший, потопчется в недоумении. Насторожится. Стилистическая нестыковка вспыхнет на долю секунды предвестием озарения. Не исключу, что обманчивым, но об этом захочется думать. Это может стать интересно.

А может не стать – нужен следующий импульс. Подтверждающий. Направляющий.

А на нас… а-на-нас

Орехи, спасибо садовнику, сняты. Раньше ли, позже, масштабы явлений придут ко взаимному соответствию, а до тех пор кое-что иногда пусть будет выглядеть странно.

…читала, качаясь на стуле – раз, лет в четырнадцать. Кроме меня никого, ни в комнате, ни в квартире. Вдруг потеряв равновесие, стала падать. Вернувший на место шлепок, слишком чувствительный, чтоб усомниться, пришёлся чуть выше шеи; я оглянулась. Угол письменного стола, завершавший невидимую дугу, держал на прицеле затылок.

Арчи залаял. Тогда. Мой боксёр, красавец и медалист. 7.05.88, Rou Aziz, по документам Подольского клуба собаководов. Щенкам чемпиона, немца по кличке Farro V. Zorenappel, зачем-то давали арабские имена. Мамашу звали Роу Азазель, у неё был неправильный прикус… Зачем я всё это помню?

собакасобакупозвать собаку Бангá

BINGO! «Мастер и Маргарита», вот что за книжка. Впервые читала, взахлёб.

В ушах, словно заткнутых ватой, глухо гудит океан. Пожалуй, громче обычного.

мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в голове прокуратора

Горький миндаль… черри-бренди. Пятый сингапур слинг вчера вечером явно был лишним.



ii

Коктейли чреваты сюрпризами, всюду, особенно в тропиках – впрочем, как многое здесь; как исходное tropos: важно и в са́мой их чаще соблюсти равновесие между рассудком и изумлением. Сам-то cocktail – метис, полукровка. Продукт столкновения. Cкажем, gin tonic: два сдержанно-точных слова об Индии. Сашкин любимый дуэт. The importance of being Earnest – его девиз.

В Индию, правда, его не заманишь: он там однажды умер, во сне. С тех пор избегает.

Хороший коктейль учитывает обстоятельства – времени / места / причины / образа действия. Помню мою лучшую кайпиринью – лет шесть назад, в галерее, тогда ещё на Большой Дмитровке 7/5. В строении 2, по соседству, в том же дворе, Пушкин бывал – говорят, приезжал играть в карты. А позже Толстой. Кайпиринью – верней, кайпироску (вместо кашасы – водка Tovaritch) – смешал тогда Кристофер Муравьёв-Апостол, бразильский уроженец. По случаю покупки маленькой «Звезды». Водка – от Эудженио, нашего общего друга, Литта Модиньяни. Не Модильяни, но Литта те самые. Между двух арок, залитых небом – щегол в складках платья. И незабудковый плащ.

Из исключений, недавних, бар Naughty Nuri's в Убуде: нью-йоркский стандарт среди джунглей, под деревянным навесом. Бар держит американец, Нури – имя его жены. Прозвище, вернее: Попугай. У касты шудра, которых здесь девять десятых, принято вместо имён присваивать детям порядковые номера. Wayan, Made, Nyoman, Ketut; после четвёртого счёт открывают снова. Рождение близнецов – зловещее событие, по здешним представлениям: тут нужна люстрация, а не то насмарку вся метафизическая отчётность.

Нико, заметно порозовевший, пил dry martini с оливкой, крепчайший, но этот момент, когда Николай догрыз свои bbq ribs и забрался, весь по уши перемазанный, мне на колени, не пропустил – вышло отличное фото, с пальцем во рту. Почти Ренессанс – догадайся, что бар и Убуд. Саня мешал тоник с джином – сам, как всегда. Марк, прилетевший к нам в гости, сидел с кока-колой zero и раздумывал, как поступить с отломанной петелькой, не прибегая к помощи официантки.

Английский язык он забыл – как ластиком стёрли. Водителя нашли потом, дали «условно». Скорую вызвал случайный прохожий, Марк чудом выжил, шрамов под эмо-чёлкой совсем не видно, но в памяти есть прорехи, из-за которых в самых простых обстоятельствах он иногда проявляет неожиданную для девятнадцатилетнего парня беспомощность. С Сашей они не виделись десять лет, теперь оба ищут общий язык; выходит неловко и нервно. В сыне, выросшем без него, отца раздражает причёска, страсть к американскому поп-арту и японской мультипликации, слипоны в шашечку и отвращение к греческой классике. На день рождения Марк подарил мне энциклопедию панк-рока в фотографиях – отличное нью-йоркское издание. Ему легко со мной, но заменить ему отца я не могу.

Мы, Джин и я, брали одну за другой маргариту, действительно бесподобную. В NN's её разливают в большие тумблеры – шейкер на два стакана, как раз до краёв, и ни капли лишней. Singapore sling, сказал Нико, точно не их конёк.



iii

Голо-ва раскалы-ва…

Как там у Хэма? My mojito en la Bodeguita, my daiquiri en la Floridita. Ох, этот первый глоток Papá Doble с мараскином – награда за пару страниц ясной отчётливой прозы, отобразившей привычку и дар всё видеть как есть. Наверно, он был счастлив, там у себя на Кубе. Писал, рыбачил. Шатался по барам. В одну ли минуту всё разлетелось в прах или держалось усилием воли, не год и не два, как держится в раме разбитое зеркало?

В «хвост» и «жучки» никто не поверил, даже жена. Паранойя на почве алкоголизма, простое и трезвое объяснение. Всё как по писаному: руки в насильном самообъятии стянуты накрест, судорога взрывает смоченные виски, – хрестоматийный сюжет ХХ века. Серая муть вместо памяти. Праздник украли. Выжгли.

В сравнении с ним, Паунду, можно сказать, повезло.

P.S. Фото с испанского фронта. 1937, автор не установлен. Группа бойцов: Джордж Оруэлл (предположительно) слева с собачкой в руках, на заднем плане (возможно) Эрнест Хемингуэй.

Задним числом выглядит так, будто невидимое ружьё полвека над ним провисело в предупредительном ожидании. Жизнь ли стремится замкнуть композицию по литературным образцам – или избыток накопленных смыслов переливается через край, смущая соблазном разум?


Как у нас в низком смысле опьянением является непомерное наполнение и ума и рассудка исступление, так и в более высоком смысле, применительно к Богу, под опьянением следует разуметь не что иное как изобильную, ибо заставляющую изливаться во вне, всех благ чрезмерность. Также и сопутствующее пьянству умоисступление как превосходство Божие, превосходящее мысль, следует понимать, в соответствии с которым поднимается над мышлением сущий выше мышления, выше разумения и выше самого бытия.1


Опьянение смыслами. Не зря, должно быть, фанатики всех времён первым делом сжигали библиотеки.



iv

Мой первый и лучший сингапур слинг был в баре аэропорта Changi.

Предательской моде сбегать от русской зимы поближе к экватору мы поддались, оправдавшись практичным соображением: месяц на вилле у горячего океана обходился дешевле, чем переделкинский дачный, прошитый свистящими сквозняками; минус бронхит. Душок измены, приписанный собственным воображением всякой невынужденной эмиграции, хоть бы и сезонной, слабел под напором здравого смысла; остатки сомнений, предполагалось, сметёт без следа стремительность перемещения.

Только взрастила. Вдобавок посеяв новые: смена сезона, реформа ландшафта, – без положенного ожидания; суета, никак не присущая самому понятию Путешествия в первоначальном, жюль-верновском смысле. Старомодная значимость слова опровергается этой поспешностью, расшатывая привычную сопряжённость времени и пространства. Экзотика ни причём, сама по себе она вполне безобидна – развлекает ум, нисколько не угрожая отработанному за жизнь навыку восприятия мира. Сталкиваясь в непредвиденных сочетаниях, в тупик заводят обыденные, с детства знакомые образы и предметы. Но хочешь не хочешь, а ты в игре. Будь добр вести свою партию – кодекс освоишь по ходу.

После восьми часов лёта из душной Дохи, похожей на забитый лакшери «Ашан», а до того пяти с лишним из Шереметьева-2, терминал в Сингапуре – преддверие рая. Ангел, застывший мечтательно перед витриной CHANEL, согласно кивнёт. Сумочка через плечо – каблуки – микрошорты. Кадык под ошейником-чокером: welcome to Eden.

Джин / черри-бренди / сок ананаса / сок лайма / Benedictine / Cointreau / гренадин – 30:15:120:15:10:10:10. Angostura, 2 капли. Встряхнуть и вылить в стакан, наполненный льдом.

Если возможно на этой планете что-либо в своём роде непогрешимое – это архитектура Changi. Будто и нет её вовсе – только простор и прохлада. Зелень, вода, естественный свет. Всё, что необходимо или желаемо, стоит лишь вспомнить, тут же встречается на пути, подворачивается под руку, словно ты сам движением мысли повелеваешь этим пространством бессоновской галлюцинации.

Странно, что здесь нет музея современного искусства – хотя это, пожалуй, уже тавтология.

Футуристический Вавилон, пересечение всех основных магистралей азиатско-тихоокеанского сегмента, где ходят долларовые банкноты из мягкого пластика с птицами и тропическими цветами, и гибкие женщины-орхидеи сопровождают солидных господ, часто вполне европейского вида. Фуксия / лайм / абрикос / гренадин / голубой кюрасао, приталенный крой, ручная отделка – табу шариата юго-восточные азиатки дистиллируют в чистую, бескомпромиссную прелесть. Ислам в эксклюзивных подарочных упаковках – мягкий, ароматизированный, облегчённый. Крепкая «чорная классика» ближневосточного толка тоже представлена, в ассортименте от плотных хиджабов до кованых масок – рядом с индийскими сари и бирюзовыми / жёлтыми / pink / серебристыми «дикобразами» на головах аниме-персонажей, ждущих стыковки рейсов в Сеул и Токио.



v

На столе под навесом-gazebo открытый лэптоп с тускловатым надкушенным яблоком, в тон февральскому солнцу. Во плоти их найдёшь тут разве в больших супермаркетах, мелкие и безвкусные. Ещё одна книга, в чорно-болотной обложке – The Cantos of Ezra Pound. Просто Песни. Эпическое странствие по эпохам и языкам, не ко времени грандиозное.
I tried to write Paradise
Я чаял Рай написать
Не сумев отличить победы от поражения, он признался в своём бессилии. Мало кто его понял, даже из тех, кто любил. Остальные и не пытались.

Говорят, у Вергилия тоже были недоброжелатели.

Гертруда Стайн шипела: деревенский умник. Зато в «Празднике…» – пара десятков страниц, чудных, простых и честных.


Он любил произведения своих друзей – эта преданность прекрасна, но суждения искажает катастрофически. Мы никогда об этом не спорили – я помалкивал о том, что мне не нравилось. Если человек любит картины или сочинения своих друзей, думал я, то это похоже на любовь к своей семье, и критиковать их – невежливоЭзра относился к людям добрее и более по-христиански, чем я. Его собственные стихи, когда удавались, были настолько совершенны, и он был так искренен в своих заблуждениях, так влюблён в свои ошибки, так добр к людям, что я всегда считал его чем-то вроде святого. Правда, он был раздражителен, но, кажется, этим отличались и многие святые.


Затея с Cantos – из этого ряда. Всю жизнь он строил свой храм.

Стих за стихом, перевожу их на русский – чтобы самой толком прочесть. Думаю, что переводчик – это и есть настоящий слушатель и читатель. Передать, кроме смыслов, ритмический строй и, где возможно, звук – то, к чему я стремлюсь.

Устройством Песни похожи на лабиринт, разветвлённый во многие хронотопы. Все они связаны между собой системой порталов. Им может быть слово-омоним и просто созвучие. Схожесть имён. Совпадение инициалов. Шарада и анаграмма. Зрительный образ, напоминающий о другом, виденном ранее. Ритмическая цитата. Это похоже на магию; может быть, это она и есть. Во всяком случае, это ключ, отпирающий Cantos. Он подошёл к замкам.

Бывает, правда, что и с ключом я забредаю в тупик. Сижу в потёмках несколько дней. Мрак нагнетает тревогу: вдруг это самообман? И я понапрасну пытаюсь сложить из осколков разбитую вечность? Иногда я напоминаю сама себе помешанного Кинбота из Pale Fire, но если серьёзно, раньше ли, позже – выход находится. Я продолжаю свою экспедицию.

Даже здесь. Мой MacBook – моя всемирная библиотека; если есть Google, незачем таскать с собой тяжеленные словари. Например, по судостроению. Был бы интернет.

Вроде есть… Вялый немного, после ночного ливня. Закончу с долгами к сессии и наконец-то вернусь к переводам.

Бр. Карамазовы… Гоголь и Чехов. Лолита. Газданов. Блок.

Только на минуту на facebook. Повесить на стенку, а то забуду…
Suzanne takes you down
To her place near the river
You can hear the boats go by
Следуй за Сюзанной
В её доме над рекою
Слышен плеск плывущих лодок
Слова, висящие в воздухе, — кто-то сказал так про Cantos; — кажется, Элиот. Вот и Suzanne — висит. Старенький Коэн
You can spend the night beside her
And you know that she's half crazy
But that's why you want to be there
And she feeds you tea and oranges
That come all the way from China
Хочешь с ней останься на ночь
Но учти она с приветом
Тем и лучше выпей чаю
Он ты знаешь из Китая
Апельсины кстати тоже
Из второго куплета Кен Кизи взял эпиграф к «Песни моряка» — надо бы прочесть. «Гнездо кукушки» читала, а это нет.

Ник Кейв лучше всех поёт. Съёмка отличная.

Боже ты мой, как в башке-то гудиит… Или это прибой?
1. Из «Послания Титу-иерарху Дионисия Ареопагита». Этим текстом сопровождался выставочный проект «Пустые иконы» Инспекции «Медицинская герменевтика» в L-галерее (Москва, 1993).

об авторе
Майя Кононенко