Галерея

Наталия Осташева
Яблоки моего детства
Подсолнухи

Купили на рынке выходного дня около Рокфеллер-центра букет огромных подсолнухов за шесть долларов — вытрясли всю мелочь из карманов, и её оказалось ровно шесть долларов. И до вечера выгуливали большие желтые цветы, связанные резинкой для денег, в Центральном парке. День был солнечным, и он прошел вот так. Теперь стоят в бутылке на подоконнике и смотрят на закат — тени отбрасывают, растрепанные и живописные.



Китайские жесты

В глубинах китайского квартала всегда теряешь ориентиры. В этот раз тоже — стоило развернуть карту на телефоне, подошла классическая китайская бабушка с зонтиком от солнца и участливо спросила на китайском английском:

— Вы заблудились?

— Нет, — отвечаю заготовкой, — просто картинки смотрим.

— Точно не нужно вам ничем помочь, куда-то проводить? — недоверчиво смотрит китаянка.

— Нет, спасибо, всё хорошо! — уверяю я.

И тогда она спрашивает:

— Может, вы где-то поесть хотите? — и показывает на всякий случай жестами — несколько раз щелкнув «клювом» из трех пальцев у собственного рта.

Я смотрю на эти клюющие пальцы завороженно, не сразу понимая, что это движение означает. Потому что русский человек, жестикулируя про еду, использует как минимум предплечье и захватывает, движение за движением, воображаемый борщ воображаемым половником, погружая его в воображаемую кастрюлю объемом не менее семи литров.

— Нет, — говорю, сливая из воображаемого борща лишнюю воду, — спасибо, мы уже поели.



Команда молодости нашей

Напротив фонтана на Уошингтон-сквер мужчины 60+ с гитарами поют Дэвида Боуи, Криденс и так далее. Просто так, без монеток в кофре, по очереди — что-то вроде встречи выпускников или пятничных посиделок. Рядом стоят и слушают: пожилая дама в шляпе, мужчина в костюме клерка, дедушка с внуком на плечах, продавец мыльных пузырей, вечно молодая дама с тремя собачками, компания студентов и Стивен. Стивена зовет жена: «Стивен, пойдем уже!» Он отвечает ей: «Сейчас, дорогая, эта моя любимая песня». Пожилая дама в шляпе выходит танцевать. Один из певцов тут же приглашает ее, и вот они танцуют вместе. На очередном па студентка промокает одноразовым платочком потекшую тушь.



Бока

Пока ползет чек, парень на кассе заводит светскую беседу про как-вообще и на сдачу спрашивает, откуда я. В который раз забываю соврать про Бангладеш и говорю правду.

— Бокá! — неожиданно бросает мне в лицо кассир, протягивая покупки, и одаривает ослепительной улыбкой.

Застигнутая врасплох, хватаюсь за прилавок.

— Смотри-ка, смелый какой. Может, еще про щёки скажешь? — выстреливаю я взглядом, но вслух почему-то произношу глуховатое вот дид ю сэй?
— Бокá! — повторяет наглец. Но через секунду, то ли не найдя в моих глазах поддержки, то ли почуяв опасность, осторожно добавляет:
Ай мин «бай» ин рашн.
— Б-бай! — отвечаю я чудом выжившему полиглоту, наверняка немного переигрывая, и ухожу прочь из этого недружелюбного места.

В этот вечер я больше никуда не иду. На всякий случай.



Филадельфия, август

У вокзала на тридцатой улице поставили классные шезлонги с деревянными качелями-диванами. Народ полулежит под навесами, вытянув ноги, читает книжки, пялится в телефоны или просто загорает. Небо ярко-голубое с мягкими облаками, орлы на мосту через Скулкилл готовы заключить каждого в объятия, но смотрят строго. В Филадельфии отличная погода, солнечно. Впрочем, как всегда.

— Чем вас развлечь, москвичи? — спрашивают наши филадельфийские друзья. — Может, пойдем в китайское кафе? Там дают волшебные зеленые пирожные, после них снятся смешные сны.

— Пойдем в кафе! Пойдем в кафе! — прыгают Энтони и Саймон — мальчики, которые всегда хотят есть.

— Давай не будем, — говорю, — нам сегодня обратно в Нью-Йорк. Куда мы поедем с этими смешными снами.

— Тогда в Невиярд.

— Что это?

— Ну, такая база военных кораблей. Правда, мы не поняли, насколько легально там находиться. Но уже были два раза.

Мы набиваемся вшестером с двумя детскими креслами в пятиместную «тойоту» и куда-то едем под песни Эда Ширана.

— Как зовут этого рыжего чувака, всё забываю?

— Эд Ширан! — доносится из багажника.

— Мы едем в кафе! Мы едем в кафе! — кричат мальчики.



Балто

Сумерки. К статуе Балто в Центральном парке бежит оторвавшаяся от медленно идущих родителей девочка лет пяти. В руках у нее какой-то гербарий. «Экськьюзь ми!» — кричит она, перегоняя претендентов на селфи с собакой, потому что терпеть уже нет сил.

Девочка карабкается на пьедестал так усердно, что половина гербария летит в темноту. Изо всех сил обнимает блестящего от объятий бронзового пса и стоит так еще несколько минут, прильнув всем телом и зажмурившись. По дорожке из-под моста выходят ее папа и мама. Девочка быстро гладит Балто, шепчет ему что-то на ухо, спускается, папа ловит ее, и они вместе идут гулять дальше. Ребенок что-то весело щебечет, но вдруг останавливается, вырывается, бежит назад к памятнику и кричит: «Я уже скуча-а-а-аю!»

Моя девочка, которая смотрела мультик про Балто примерно миллион раз, впервые увидела памятник, когда ей было десять. Градус восторга был не меньше. Сравнить его не с чем совершенно. То есть это примерно как если бы я встретила Аль Пачино в парке, а он сидел бы просто на скамейке и радио слушал.

Сегодня опять ходили обниматься.



Сиртаки

Крупный мужчина неопределённого возраста уже давно едет в этом поезде и дремлет. Восемь утра, линия «Эн» до Кони-Айленда. Он дремлет и роняет сначала голову, потом телефон, голову, потом телефон и так далее. Всякий раз поднимая телефон с пола, он замечает новых людей и тут же вступает с ними в беседу.

— Привет! Вы откуда?
— Из Франции! — охотно откликаются туристы.
— О, же парль франсе, комси-комса! — улыбается человек с телефоном. — А я грек.
— Как?
— Грек.
— О! Пифагор, Еврипид!
— Как?
— Пифагор, Еврипид, Эрос, Тартар!
— Да, — удовлетворенно кивает человек, — тартар, — и снова роняет голову.

Публика в вагоне меняется каждую станцию.

— Привет! Ты откуда? — кричит грек бородачу, очередной раз поднимая телефон из-под ног.
— Чили!
— Ред Хот Чили Пепперс?
— Сантьяго!
— А я грек!
— Кто?
— Греция, грек.
— А! — смеётся бородач. — Знаешь сиртаки?
— Кого?
— Сиртаки!
— А-а! — машет рукой грек и снова засыпает.

До Кони-Айленда остается три станции, они самые медленные, ребенок прикорнул на моем плече, я тоже готова заснуть. Грек снова роняет телефон и вдруг замечает нас.

— У-у! Тяжелая ночка! — говорит он на одесском русском и тут же добавляет по-английски своё обычное. — Откуда вы?
— Из Греции, — отвечаю выученной за поездку фразой, — греки.
— Хм... — внимательно смотрит грек на мою девочку-блондинку. — Сиртаки?
— Да, — говорю, — это она.



Птицы над Алькатрасом

На Рыбацкой пристани грустный афроамериканец выстанывает Криса де Бурга, подыгрывая на ханге. Мужчина-циркач с голым торсом балансирует на досках и трубках. Человек-оркестр сидит на высоком троне и шумит всем, что попадается под руку. Девушка с собакой на руках наблюдает за этой какофонией издалека. Солнце пробирается сквозь бесконечную облачность и на несколько секунд высвечивает Алькатрас. Над островом-тюрьмой летят птицы — то ровным клином, то в линию. Цели их не ясны, направления беспорядочны. Их слишком много.

Тут, на Эмбаркадеро, лучший клэм-чаудер в городе — горячий, свежайший, в булке. Крабы и креветки глядят на нашу еду через стёкла прилавков всё время пока мы орудуем ложками. Хлебные крышечки мы берем с собой и доедаем уже потом — у тонущего в тумане моста, после десяти километров прогулки вдоль залива. Что-то достается птицам — тем, что в перерывах между полетами над Алькатрасом ненадолго спускаются на берег. Холодно.



Время десерта

Девушка за столиком у окна заказала только кофе и воду. Одной рукой она попеременно поднимает то кружку, то стакан, то кружку, то стакан, то крутит бутылочку с табаско, то переставляет крошечные упаковки джема — виноградного шесть, а клубничного всего две. В другой руке у неё телефон, а в телефоне кулинарные шоу — весёлые толстые повара подбрасывают в воздух аппетитно шкворчащих жителей сковородок, что-то льют и размешивают, нюхают, пробуют и дают другим. Те, другие, пробуют и едят, вытирают рот красивой салфеткой и снова едят.

Это в одной руке. А в другой — кофе и вода, кофе и вода. И табаско ещё, и джем — но их просто покрутить, так, руки занять. А из старой радиолы на подоконнике звучит что-то тоже про еду, наверняка про еду — в итоге ведь всё про еду, если не про любовь.

Тощий Хуан приносит девушке ещё воды. В кулинарном шоу время десерта.



Машинки

Зашли в магазин за водой, а купили четыре машинки — два фольксвагена, как у Хёрли в «Лосте», красный кабриолет и фургончик с хот-догами. У всех дверцы открываются, а в кабриолет можно посадить человечков.



12:50



В Йосемити, в отличие от Сан-Франциско, нормальный человеческий август — с солнцем, шортами и видами. Направо секвойи, налево медведи. Прямо, если повезет, олени-малыши.

— Как будет по-русски твэлв-фифти? — спрашивает седобородый экскурсовод Фил о времени, будто нельзя поговорить о водопадах или еде.

— Вам, — говорю, — лучше не знать.

— Почему? Я знаю по-русски «давай, до свиданья», я смогу.

— Окей. Двенадцать пятьдесят.

— Двъынъа… Двъынъаца…

— Я предупреждала.



Дуб в Дубне

Дочь, рассматривая Окленд через объектив камеры, входит головой в связку желудей. Трет лоб, ловит небольшие искры.
— О, смотри: oak in Oakland, — радуюсь я вместо того, чтобы приложить к ушибу серебряную ложку, — сними в свои дурацкие сторис что-то концептуальное. «В Окленде ок» — это красиво.
— Это типа дуб в Дубне?
— Да, только ок в Окленде.
— Ок, — говорит ребенок и нехотя прицеливается.

Мимо проезжает на коляске с электроприводом пожилой джентльмен в очках, как у профессора.
— Простите, что прерываю вас, — говорит он так чётко, что я успеваю разобрать все слова, — но что эта юная леди фотографирует?
— Дуб, — говорю.
— Но ведь мы в Окленде, здесь сотни... тысячи дубов! — удивляется профессор. — Что особенного именно в этом?
— Видите ли, это первый дуб, который нам встретился в этой Дубне, и тут же вступил с юной леди в контакт, — отвечаю я и закрепляю, — дуб в Дубне.
— А! — смеется профессор. — Понимаю. Концепция!
— Точно, — подтверждаю я.
— Oak in Oakland, — пробует джентльмен концепцию на вкус, — oak in Oakland. Понял, спасибо, ещё раз извините, что прервал.

И уезжает, помахав. А мы до самого заката встречаем один за другим сотни, тысячи дубов, но никто с нами больше не разговаривает.



Яблоки моего детства



Убер-водитель Жалбуу заводит светскую беседу, едва я пристегиваюсь.

— Отличная погода сегодня! Тепло, хорошо, — говорит он, улыбаясь во всё зеркало.

«Стендапер», — думаю я.

За окном город заволакивает густым серым туманом, несколько замерзших туристов спускаются по невидимой тропинке с холмов Твин Пикса, натянув капюшоны на глаза. Порывы зигзагообразного ветра пытаются унести маленькую собачку, которой приспичило, а старушка-хозяйка держит ее, как воздушного змея, и осторожно трогает подвижный туман руками.

— Солнечно, — поддерживаю я беседу, — мне нравится.

На этом мой американский английский замерзает окончательно.

— А я в Окленде живу, — продолжает Жалбуу, — и там всегда хорошая погода. Вот буквально полчаса езды и отличная погода.
— О, да, мы были вчера в Окленде, и там была хорошая погода. Как так получается? — зачем-то выбираю я сложный топик.
— А вы откуда? — спрашивает Жалбуу, и я понимаю, что это провал.
— С Филиппин, — оговариваюсь я, но тут же сама себя поправляю, — из России.
— Йа-а панимат по-русски, — с растяжкой произносит Жалбуу, улыбаясь еще шире.
— О, класс, хорошо, гуд! — хвалю я на всех языках, надеясь, что на этом всё.
— Да я шучу, я говорю по-русски, — неожиданно произносит водитель на чистом русском с нажитыми американскими округлениями. — Я сразу понял, что ты русская, акцент.
— Черт, — расстраиваюсь я, — а я так старалась.
— На самом деле, имя выдало — Наталия, Натащенька, — смеется Жалбуу и вздыхает, — ох, как же я люблю говорить по-русски!
— А как правильно произносится ваше имя? — зачем-то спрашиваю я.
— Да так и произносится — Жалбуу. Американцы правда норовят Халбу назвать. Но нет, Жалбуу. Это имя моего отца. Я из Монголии сам. У нас нет ласт нейм, фёст нейм. А ты где в России живешь?
— В Москве.
— Я был однажды в Москве. Красная площадь, Арбат — мне очень понравилось. А еще фильмы люблю — «Москва слезам не верит», «Служебный...» как его...
— Роман.
— Точно, «Служебный роман». И с Юрием Никулиным фильмы. И еще вот это — Операция...
— Ы?
— Да! Операция уы.
— Ы.
— Уы, да. А еще я тогда в Белоруссии был, после Москвы: у меня брат в Пинске учился, я к нему ездил, потом мы ездили в Брест, а оттуда через границу в Тере… Тере… как его…
— Тересполь.
— Точно, Тересполь. И Варшаву потом. Это в девяностые ещё было. Ты была когда-нибудь в Бресте?
— Была, — киваю я с непривычной амплитудой, — в детстве часто и помногу была, у меня там бабушка с дедушкой жили.
— Какой же город хороший, так мне понравился! Сентябрь был и яблоки эвривэа, э-эвривэа! И я, помню, поднимал с земли, вот так тёр о рубашку, — Жалбуу показывает, как тёр, — и ел…
— Да-а…
— Чёрт!
— Что? — вздрагиваю я.
— Как же это было вкусно!

Мы ещё долго говорим по-русски про монгольский город в междуречье Селенги и Орхона, про многонациональный горно-обогатительный комбинат, про дворы, где было много советских детей, и дворовые файтс-файтс-дрррраки; что мамы русских мальчиков не очень любили Жалбуу, потому что он бил сильнее и почти всегда побеждал. Но Жалбуу всё равно очень любил русский язык, хоть в школе его и не учили.

— Эх, давно это было... — вздыхает Жалбуу.

Так подумать — эрдэнэтский монгол из Окленда, подобравший московскую меня в тумане Сан-Франциско, поговорил со мной по-русски о брестских яблоках моего детства.