Леонид Поторак
ПРИБЫТИЕ ПОЕЗДА

24.

Итак, до русской стороны осталось меньше двенадцати часов пути. На хорошем коне и в одиночку Кэтэлин проехал бы за восемь часов. На «Форде» по ровному шоссе мне хватило четырёх. Место, где бедняге-пастушку были поручены раненный Иван и мёртвый Сергий, я отметил наугад. На поляне у вырубки недалеко от посёлка нам встретились двое туристов, сворачивавших оранжевые спальники. Пастух сгинул где-то во времени, и, может быть, мелькнёт на праздничном фото 1930 года, самом старом из сохранившихся снимков Албешт. Но откуда мне было знать, как он выглядит? Возьмём эту поляну с туристами за начало последнего перехода Кэтэлина Пую, отца Василия (Мартина Недялкова, так его звали до пострига) и десяти монастырских воспитанников.

Что ещё? Ветер проносит над местностью сей пушистые семена, степь колышется под лиловой тучей; приходит дождь и льётся на рыхлую глину, на открытую ладонь отрубленной кисти, лежащей в земле.


Кэтэлин погладил коня по влажной морде. Пробив уздечку, между глазом и ухом вошла пуля и застряла где-то внутри.

— Ты всё понял, разбойник?

— Что тут понимать? — гайдук оглядывается, щурясь. — Я бы стрелял оттуда, — он показал на восток. — Из под-солнца.

— Думаю, это как раз не важно, — сказал настоятель.

— Ну а что тогда.

— С одним конём мы далеко не убежим, — отец Василий поёжился, будто чувствуя на себе взгляд Сволочи, преломлённый линзой. — Не знаю, нужны ли ему мы, но Феодула и Сергия он убил. Убил бы меня, и странно, что до сих пор этого не сделал. А тебе сначала шляпу, теперь лошадь… Всё в порядке! — крикнул он детям, готовым разбежаться. — Оставайтесь тут.

Кэтэлин, сидя на корточках, вытер ладонь о песок.

— Получается, это моя Сволочь?

— Я только говорю, что это очень простая мысль, после того, что я видел. Не спорю, я могу ошибаться, но и подумать я могу. И я это говорю к тому, разбойник, что я потерял троих людей, которых должен был спасти. А ты получил всё, что хотел от нас. Золото получил. Ты нам помог, за что я обещаю молиться о спасении жизни твоей и души твоей. Но вот появилась эта, как ты называешь, Сволочь… Если она за нами, то ты нас не спасёшь, а если за тобой, то тебя она пока убить не хотела.

Дети стояли у повозки, крепко обнявшись. «Ай, хитро устроена природа, — подумал Кэтэлин. — Так звери сбиваются в тесный круг, чтобы нельзя было высмотреть никого по-отдельности.»

— Оставь нас. Дальше мы сами. Если Богу угодно, чтобы мы выжили, он поможет.

Кэтэлин распахнул жилет, вытащил из-за кушака широкий охотничий нож и принялся резать подпругу. Справившись с кожей, он стянул седло с конской туши, и закинул в повозку. Как было, с ружьями, золотом, котелком и патронной сумкой. Там же лежали три ружья и револьвер, выданные Кэтэлином отцу Василию и детям незадолго до этого. Гайдук сгрёб их вместе и связал шнурком.

— У меня нет знакомой Сволочи, — сказал он. Вдруг задохнулся и громко чихнул, обрызгав седло и полированную латунь ствольных коробок. — А-ф-фу, — Кэтэлин втянул носом воздух, отдуваясь и булькая. — Нет и никогда не было. И не так я грешил, чтобы за мной чёрт увязался. И монахов я не обижал… — он поглядел на пятнистые от синяков лица детей. — Мулцумеск, батюшка. Я всё-таки с вами.

— Зачем?

— Душу спасти хочу.

— Собирайтесь, — отец Василий кивнул детям. — Мы пойдём, разбойник. Не знаю, какие у тебя планы, я желаю тебе мирной жизни, раз уж угодно было Господу, чтобы мы встретились, есть у него свои дела и к тебе. А ещё сказано было: идущие этим путём, даже и неопытные, не заблудятся. Но вот про спасение души ты, уж извини, врёшь.

Аша-й*, — кивнул гайдук. — А знаешь, в чём правда? Что у меня ривольвер, а у тебя нет. Значит, три фунта железа решают, как обернётся следующая минута. А у тебя нет ничего, чтобы эту минуту у меня выкупить. Короче говоря, будешь делать то, что я хочу.

— Не понимаю, — священник затряс головой, — зачем тебе это нужно? Мы тебе зачем нужны?

— Солдатом — ты — был — чьим? Турецким? Башибузуком был, Василикэ?

— Бог с тобой…

— Согласен, вряд ли. Тогда чьим? А?

— Какое это…

— С мускалями служил.

Отец Василий закрыл глаза.

— Да, — сказал он. — Да, я бывший солдат русской армии. Моё прошлое не делает меня в меньшей степени священником.

Аша-й, — снова сказал Кэтэлин. — Это делает тебя мускальским шпионом. И не делает в твоей руке ривольвера. А в моей делает. Так что поехали, батюшка.



____________________

* — Конечно (молд.диалект.)
25.

В 1853 году Кэтэлин Пую принёс в свою пастушью хижину два пистолета, обёрнутые рогожкой. Рассохшуюся коробку он выбросил, а себе оставил пороховницу, шомпол, докупленную отдельно жестяную банку с капсюлями и мешочек пуль, и непонятного назначения клещи с дыркой. Один из стволов оказался на середине раздут. Почему так бывает, Кэтэлин не знал, а поймёт потом, случайно. Он уходил по утрам стрелять в круглый камень, стоящий над ручьём. Думал, однажды пуля столкнёт камень в ручей, но пули заканчивались, а камень всё стоял, только выбоины в нём стали сходиться плотнее к середине.

После тёплого благодатного сентября откормленное стадо пришлось сгонять к самому югу Вранчи — прочь от холодов. В долины по ночам приходил туман, словно огромная овца ложилась мягким брюхом между горами. Утром в конце октября Кэтэлина разбудил необычно громкий лай. В тумане и не понял сперва, что происходит. Это к его отаре в долину по двум проходам выбегали чужие овцы, и чужие собаки носились вокруг них.

— Хэ-эй, — кричал кто-то невидимый. — Кто здесь! Собери своё стадо, едрить тебя, пока не смешались!

Кэтэлин побежал вниз, расталкивая на ходу овец. А как разделить стада при такой видимости? Из тумана к нему вышли двое пастухов, один в такой же кушме, какая была у Кэтэлина, второй — в широкой валяной шляпе с провисающими полями. Оба вели в поводу нервных, спотыкающихся на ухабистом спуске лошадей.

— Вся надежда на собак, — сказал тот, что в шляпе. — Я и рук своих не вижу. У тебя собаки хоть отличат овцу от камня?

— Днём-то оно прояснится, — крикнул ему Кэтэлин, стараясь заглушить блеянье и топот. — Разберёмся каким-никаким образом.

— Чёрт, — Шляпа скинул с плеча мешок и короткое ружьё. Смуглый, усатый, он был, видно, трансильванец. — За неделю здесь всё выжрут… Потянуло же нас разом в тёпленькое.

Тогда им предстояло делить пастбища до первых заморозков, почти три недели.


Старый цыган, пропахший табаком, снял с костра фазанью тушку и сунул под нос отцу Василию.

— Один, — сказал цыган. По-румынски в таборе никто не говорил, по-болгарски тоже. Объясняться с Кэтэлином и монахами отправили местного полиглота. И, судя по всему, кроме цифр полиглот ничего не знал. Где он выучил цифры и почему только их, осталось тайной. Что означало это «один»? Вероятно, что фазана придётся разделить на всех, больше не дадут.

Кэтэлин сидел, глядя, как пляшут у костра цыганские девочки лет пяти. Цветные пятна, переливающиеся в сумерках. Потом детей отвели к двум шатрам, и старый переводчик сказал: «два», а после, похлопав Кэтэлинапо спине (до плеча не доставал), поманил его за собой. Показал стреноженных коней и потёр пальцами, объясняя что-то по-цыгански. Понял, видать, что путники хотят купить лошадь. Кэтэлин развязал мешок с золотом, зачерпнул немного пустой гильзой и высыпал в ладонь старику. Похлопал по рукоятке револьвера и как можно чётче проговорил:

— Достаточно.

— Один? — спросил старик.

– Два.

Старик возмущённо уставился на собственную руку с золотом в ней.

— Достаточно, — угрожающе повторил Кэтэлин и поправил кобуру. Цыган заохал, стал ругаться на своём наречии, но вывел двух тощих кобыл.

— Вот так, воронья твоя душа, — сказал Кэтэлин и ушёл привязывать лошадей. Через полчаса из шатра, зевая, вышла большеглазая и застала Кэтэлина, как ей сперва показалось, заколачивающего что-то в землю. А подойдя, увидела, что перед гайдуком стоит на коленях молодой цыган и не может пошевелиться, потому что в рот ему засунут ствол револьвера. Кэтэлин размеренно бил цыгана по лицу, и занимался этим уже, по-видимому, долго.

— Будешь на золото моё зариться? — приговаривал гайдук. — Будешь? Не будешь…

— Кэтэлин…

— На золото моё позарился, — спокойно сообщил Кэтэлин, продолжая бить. — Не мешай.

— Вы же его убьёте.

— Будешь? Не будешь…

— Кэтэлин! Остановитесь, ради Бога, я хотела поговорить.

Хрясь! Голова цыгана мотнулась и повисла, по лбу стекла тёмная струйка. Большеглазая вскрикнула и закрыла рот обеими руками.

— Очухается, — Кэтэлин сел на мешок рядом с обмякшим вором, положил на колени револьвер. — Чего молчишь? Ещё чего-то я не знаю?

Она присела, поглядывая на цыгана.

— Когда мы в прошлый раз говорили? Позавчера? Как будто год прошёл.

— Соскучилась?

— Женись на мне, Кэтэлин.

Гайдук закашлялся и сплюнул на спину оглушённому.

— Я в монастырь не вернусь, — сказала большеглазая таким голосом, словно с прошлых слов не вдохнула. — Я замуж за тебя хочу. Оставь меня при себе, Кэтэлин.

Он смотрел на неё, прищурив один глаз.

— Девка, — открыл рот, наконец. — Девка, ты в святые-то не лезь. Ты мне помогла в тот раз, после дождя. Что ты мне рассказала, — мулцумеск, окь булбукато. Большего не надо, успокойся.

Далеко за полями, где солнце село, оставался на небе голубой окоём. Над ним синева густела, переходя в ночь.

Цыган зашевелился, и Кэтэлин пнул его в висок; большеглазая вздрогнула.

— Я решила уже тогда. Боялась сказать, но я уже знала, что останусь с тобой. Поэтому и рассказала, Кэтэлин. Я не вернусь, — она судорожно перевела дыхание. — Господи, Кэтэлин, я не пойду в монастырь.

— Кто ж ты такая? Или думаешь, я не вижу, что ты не из простых?

— Я не из простых… Я любила, Кэтэлин. Я просто любила. Знаешь, сколько мне лет?

— Меньше, чем мне.

— Шестнадцать. Я просто любила, и просто хотела уйти с ним. Совсем простая история. Знаешь, как обращаются с девочками старые монахини? С теми, кого отдали для искупления… Я стану хорошей женой, Кэтэлин, забери меня с собой, — (гайдук смотрел на неё, как сквозь туман). — Ты же не веришь, что они дойдут. Или Стрелок убьёт их всех, или что-то другое…

— Девка, — выговорил Кэтэлин, тяжко жуя слова, — что это за человек тебе так жизнь сломал. Турок он был, что ли.

— Если бы турок… — («ну и глаза, раздери меня бес, откуда такие родятся») — Я бы тогда жила в турецкой семье, женой бы ему стала… Я хочу жить, Кэтэлин. Какая разница, где я погибну, в России ли, в Болгарии. Какая, право, разница… Заберите меня, — она не замечала, что вновь говорила «вы». — Я напугана, но не смотрите так, я в своём уме.

Гайдук провёл пальцем по золотистой раме револьвера и сунул его в кобуру, под жилет. Был мастер-кожевник, говорят, из самого Бухареста, и умел он делать такие кобуры, что не видны под одеждой, потому как подтягиваются к плечу. Эта держалась с десяток лет и не рвалась. И револьвер в ней лежал устойчиво, безопасно, давно уже оставив на кожаном чехле пять жирных кругов от замазанных салом камор.

— Ах, девка… Окь булбукато. Этот, из-за которого ты, — Кэтэлин отодвинул неподвижного цыгана и вытянул ноги. — Он, наверное, был слепой, но очень хороший парень.

— Мне хорошо с вами. Вы любите жизнь, и вы, без сомнения, очень смешной, но свободный. А таким, как я, не место в монастыре. Пришлось это понять.

— Ночью пройдём, сколько сможем, — сказал Кэтэлин, уже не слушая её. — А поутру, как будет видно дорогу, садись на коня, и скачи в ближнее село. И найди там такого мужа, какой тебе понадобится. Только лицо прячь.

— Боже, — она потянулась тонкими руками к волосам, запустила в них пальцы. — Вы не любите больших глаз.

— Тьфу ты. А я тебя обидеть не хотел, думал, у вас там зеркала в монастыре-то нету…

— C'est fou, — печально сказала она. — Просто с ума сойти.
26.

После полуночи цыган очухался и позвал подмогу. Шатры беженцев окружили и начали забрасывать камнями. Остановились, когда первый шатёр упал. Ни детей, ни гайдука со священником там уже не было.

Они ехали быстрой плавной рысью по стынущей степи, молчаливые, подсвеченные вышедшей в просвет облаков луной. Сосредоточенно глядя в загривок своего коня, гайдук задумался так глубоко, что его можно было принять за мёртвого или спящего с открытыми глазами. Следом за ним едет отец Василий, старый солдат, старый поп, он уснул, и видит во сне общую заутреню в уцелевшем монастыре, а сквозь неё — давний день своей юности, который он всё никак не может искупить.

Клемент, Иван, Артемий, Кирилл, Евдокия, Злата, Мария, Мария и Мария сидят в повозке под остатками полога, никто не держит вожжи, но лошадь идёт, потому что идут две другие перед ней. Так, побегом из табора и ночным марш-броском они обманули Сволочь и теперь шли на северо-восток; вдоль берега Сирета добрались до моста и к восходу уже двигались по молдавскому тракту.

Перед границей выстраивается очередь машин в два ряда. (Это было уже после всего, когда я распрощался с ребятами-копателями). Если на границе кто-нибудь поторопится, что вряд ли, то к ночи есть шанс попасть в Кишинёв. Маленький такой шанс. Путь монастырского обоза пройден от и до, разве что не верхом.

Что за вечер в степи молдаванской, как ляля траляля труляля. Хорошо мне пурум пурурум пум. Пыпыпы никого не любя. Если собрать вместе истории про Кэтэлина Пую, выйдет страшный и глупый образ. Дремучая и неутомимая мясорубка на коне. На пару с конём они жрали маленьких детей и буржуев. Нечто среднее между Клинтом Иствудом и ведьмаком из молодого Сапковского. После резни в Трей Плопь о нём даже в газете вскользь упомянули.

— Не в этот раз, — говорю пластмассовой рептилии на лобовом стекле. Разворачиваюсь, пока за мной не заняли.

Беда в том, что в Румынии совершенно не знают Кирилла Янко, мой основной источник. Его записки никогда там не изучались, ибо ценны исключительно как хроника Первой Мировой. А в Первую Мировую Янко возле Румынии и близко не пробегал. Поэтому никто меня не исправил, никто не остановил, пока я носился по полям с мыслями о шпионской миссии и т.п.
27.

— Ну, гостиница не гостиница, — говорит помятый человечек в шинели до полу. — Спальных мест имеем два, а коней сменить мигом устроим.

— А что это, если не гостиница?

— Почта, — человечек оглаживал вытертые до блеска бока шинели. — А, это… — он с виноватым видом кивнул за спину Кэтэлину, — что за люди у вас там? Цыгане?

— Какие это цыгане, — удивился гайдук, сторонясь и подталкивая к дверям отца Василия. — Это ж болгарские монахи. Видно же, омуле*, невооружённым глазом.

— Несчастные они какие-то. У вас, думается, и денег нет.

— Так мы и писем писать не будем. Дай отдохнуть, напои нам коней, да, может, найдётся немного мамалыги для беженцев…

— А, ну, это, — смутился человечек, — имеем необходимость признать, что это услуга платная.

— Бедная Румыния, — сказал Кэтэлин. — Хорошо, заплатим.

Смотритель наблюдал, как они входят в сени: гайдук, пригибающийся под низком потолком, отец Василий, придерживающий атласную повязку на боку, и толпа детей, пятнистых от синяков и грязи. Кэтэлин вытряхнул на стол монеты, добытые ранее у купца.

— Вина. И пожрать всем. Людей тут, я погляжу, немного живёт?

— Одни мы остались, — сказал человечек, имея в виду, кажется, себя.

— Не на станции. Село, говорю, маленькое.

— А, ну, четыре дома и огород, — он разлил вино по кружкам. — Сперва дед наш тут жил, со своей женою и сыновьями. Потом меньшой сын — дядька наш — женился и построил дом рядом, а дед уже на почте не служил, ноги у него отнялись. Потом старшой женился, наш отец, и построил дом рядом, и служил на почте, а теперь никого нет, одни мы на почте служим, а в Трей Плопь остались бабы и племянники наши малолетние.

— Как ты село назвал?!

— Трей Плопь.

— Врёшь! Вчера утром проезжали Трей Плопь за Албештами!

— За Албештами… — смотритель растёр по рукаву каплю вина. — Нет, Албешты не знаем, извиняемся. Знаем Трей Плопь у Ослиного Колодца, это отсюда часиков пять…

— Это, значит, другие Трей Плопь?

— Не имеем представления, сколько ещё есть на земле Трей Плопь.

— А граница с мускалями далеко?

— Вон она, — взмах в окно, где белеет степь. — Отсюда часто видно русские поезда.


Они выпили, крепко обнялись, подавшись друг к другу через стол, выдохнули кислый запах чёрного молдавского винограда. Большеглазая коснулась щекой пыльного плеча гайдука.

За окном смотритель выпрягал коня из повозки, о чём-то неслышно беседуя с ним. Может быть, рассказывал историю села, выросшего окрест почтовой станции. А может быть, жаловался на судьбу, сделавшую его одиноким. Злата, пьющая вино впервые в жизни, уснула и тихо посвистывала носом, положив щёку на стол. Составленные у стены ружья светились розовым, отражая рассвет.

— Это разве степь, — презрительно сказал Кэтэлин. — Вы не видели настоящую степь. Вот где я родился, там Буджак, а Буджак это у-у! Люди там без слуху и духу пропадали.

Настоятель перекрестился.

Муха спускалась по его отражению в зеркале на стене. Навозом и сохнущим сеном тянуло со двора.

— Полчаса до мускалей, — гайдук погладил большеглазую по спутанным пшеничным волосам и отстранился от неё. Встал, покачиваясь на пятках. — Ты, — (не глядя, вытащил из-за стола девочку в оранжевой косынке). — Как тебя зовут?

— Евдокия.

— Хорошо, — Кэтэлин сунул ей в руки полную кружку. — Пей.

— Не увлекайся, разбойник.

(Капнул воск с не погашенной утром свечи в углу.)

— Пусть хоть пригубит.

Евдокия пригубила. Кэтэлин подул в усы, выпуская хмель, и выпил остаток.

Затем он медленно отступил, одной рукой держа девочку за шею, а второй направив в отца Василия револьвер. Взвёл курок и указательным пальцем довернул заедающий барабан. Два щелчка.

— У тебя шесть пуль, — отец Василий сидел, положив обе руки на стол. Дети замерли вокруг него. — Значит, в живых останутся четверо. Пока зарядишь…

Кэтэлин зажал Евдокию так, что девочка едва дышала под его рукой.

— Я тебя не убью, батюшка. Я только её убью.

Священник шевелил пальцами; под каждым остался мокрый отпечаток на столешнице. Злата сопела и причмокивала во сне.

Кэтэлин сделал ещё один шаг назад и прижал ствол к уху Евдокии.

— Зачем? — тихо спросил отец Василий.



____________________

* — По-молдавски — слово «человек» в звательном падеже, буквально «человече». Как правило, не считается вежливым обращением


28.

— Денег у меня больше нет, разбойник.

— Я знаю, — кивнул Кэтэлин. — Но ты мне их можешь принести.

— Откуда я их возьму.

— От мускалей возьмёшь, батюшка. От мускалей.

— Дурак, — отец Василий с хрустом отлепил руки от стола и отпустил обратно. — Кто мне даст денег ради одной девочки. Я бы отдал, если бы у меня были, но там, — он кивнул на окно, — там война. Думаешь, они станут платить за жизнь монашки? Ты на это рассчитывал всё это время?

— Я-то… Я ни на кого не рассчитывал. Ты хитрая сука, батюшка, вот что я тебе скажу. А это я знал с тех пор, как понял, что ты мускальский шпион.

— Я…

Нкиде гура, блегуле*. Ты выбрал длинную дорогу через глушь, где легче потеряться. Хорошо. За тобой — не говори, что не за тобой! — пришли башибузуки. Не ходят в Румынию башибузуки. Что ж ты за крыса, думаю, что за тобой послали башибузуков. И эта Сволочь… — гайдука передёрнуло. — Ты шпион, Василикэ. Твоё дело, — он покраснел сильней обычного, и револьвер в его руке подрагивал, царапая ухо Евдокии. — Будет большая война и много жизней заберёт, это твоё с мускалями дело. Наверное, оно того стоит. Наверное, всё никогда не будет как раньше. Понимаю, политика, вера, спасение. Ты везёшь им… — (падает в обморок младшая Мария; мальчики подхватывают её под руку и держат, не зная, куда положить), — …что-то эдакое. Ради этого тебе голову сложить не трудно, вот какое у тебя важное дело! — Кэтэлин брызгал слюной и раздувал ноздри, как конь. (Злата просыпается, и брат Артемий заслоняет ей лицо вышитым рушником, шепчет что-то на ухо). — Ты для веры и правды своей жизни не пожалел — бун, ам ынцэлес. Моей, прожжённой, поломанной, не пожалел — хорошо! Понимаю! Но что ж ты, — плевался Кэтэлин, — что ж ты, сучий потрох, детьми прикрылся? Дети! Мать твою шлюху, они же ещё ничего не видели!

— Что ты хочешь?! — заорал в ответ отец Василий, поднимаясь и шаря вслепую по столу. И Кэтэлин сдулся; стоял, всхрапывая на каждом вдохе, и дрожащей ладонью зажимал монахине рот.

— Денег, — сказал он. — Золота. Если бы я мог, — он мотнул головой, роняя капли с усов, — я бы сказал тебе — принеси столько золота, сколько весят все твои дети. Но это невозможно. Поэтому слушай сюда, батюшка. Сколько весит девчонка? — гайдук приподнял Евдокию за шею и вновь поставил. — Я думаю, фунтов восемьдесят. Но это тебе решать, потому что если она перевесит золото, я её убью.

— Ты дурак, разбойник, — хрипло сказал настоятель. — Никого ты не убьёшь.

— Иди к своим мускалям. Вернёшься как миленький. Потому что остальные дети… Ты их не сможешь всех заткнуть, Василикэ. Убить не сможешь, только напугаешь, может, на год или на десять лет. Но потом кто-то из них не выдержит и проговорится. Как ты оставил девчонку здесь. Вот и проверим, батюшка, стоило оно того, или нет.

— А ты хорошо придумал, — настоятель возвышался над головами детей, больше не горбясь, он оказался почти одного роста с Кэтэлином. — Восемьдесят фунтов золота… Такого я, признаться, не ждал. Что ты нас ночью зарежешь, был готов, а вот чтобы такое…

Кэтэлин улыбнулся.

— Так бывает, батюшка.

— Если я сейчас скажу «нет», ты должен будешь выстрелить. Убьёшь Евдокию, и чем станешь меня пугать? Никто к тебе в руки не дастся. Чтобы получить золото, она тебе нужна живая. А пока она жива, зачем мне что-то тебе нести?

— Твою-то мать, — сказал гайдук. — Я-то никуда не спешу. Так и буду здесь сидеть, час за часом, день за днём. Это тебе нужно к мускалям.

— Я совсем не о том говорю.

Из надрезанного калача отец Василий вынимает нож.

— Скучно жить стало, Василикэ?

— Поздно мне скучать, — сказал священник, перекладывая нож в левую руку. — Жизнь моя долгая, нелёгкая. Такие, как мы с тобой, — он разжал пальцы и тут же вновь схватил падающий нож за самый конец клинка, — скучать уже не научатся. После нас да, это верно…

— Зубы-то мне заговаривать не…

— В кого ты выстрелишь? В меня? Они за твоими деньгами не пойдут, помрут со страху тут, в дверях. В неё? Ты даже не заметишь, как я тебя убью.

Настоятель поднял руку, и гайдук, отвернув револьвер от Евдокии, прицелился отцу Василию в живот. Потом голова Кэтэлина взорвалась и рассыпалась.



____________________

* — Закрой рот, скотина (молд.)
29.

Спустя две с половиной недели был форсирован Дунай.

Ободранный до голого дерева иконостас сгорел вместе с монастырём незадолго до прихода объединённых русских и румынских войск. Второй — женский — монастырь освободили в начале осени болгарские ополченцы.

… Евдокия вырвалась и забилась в тёмный угол, за сервант. Крупный осколок зеркала долетел до неё и оцарапал ногу. Кэтэлин переводил взгляд с опустевшейрамы на собственную руку.

— Чёрт, — сказал он.

Отец Василий выронил нож. Дети попадали: кто лёг ничком, кто присел на корточки. Пригнувшись, Кэтэлин перебежал к окну, но во дворе увидел только неподвижно лежащего смотрителя и красное пятно на стене конюшни. За воротами ходил конь, волоча по траве вожжи.

Грохнуло у самого уха, так что гайдук отлетел от проёма и затряс головой.

Тут в окно стали палить разом с двух сторон. На спины детям посыпалась штукатурка, и от поднявшегося визга Кэтэлин вконец оглох. Лёжа на полу, он вытянул руку и выстрелил в окно наугад. Комнату затягивало дымом, осколки зеркала и кружек рассыпались по всему полу, пули застряли в стенах и потолке. Надразбитой, ввергнутой в ужас и хаос почтовой станцией разливалось утреннее сияние.

— Сволочь! — крикнул Кэтэлин в светящийся проём.

Выстрел; раскалывается и падает дубовая вешалка. Зелёный сюртук смотрителя распластывается по полу, как сваленное ветром пугало. Становится тихо, даже дети заткнулись и слышно в тишине, как звенит, разматываясь, пружина в сломанных часах.

— Сволочь! — гайдук лежал, обеими руками держа револьвер над головой. — Это ты, Сволочь?

— Я, — ответили из-за стены по-болгарски.

— Неправда! — Кэтэлин сел. — Слышь?

— Слышу.

— Я тебе не верю.

— Нас тут десять человек, — голос перемещался к двери. — Давайте спокойнее там.

— Дверь запри, — шепнул гайдук настоятелю. — Знаешь этот голос?

— Впервые слышу, — отец Василий проверил щеколды.

— Чего тебе надо? — Кэтэлин шёл к противоположному окну, перешагивая через детей.

— Выходите, — ответил голос. — По-хорошему. Мы вас можем всех перебить.

— А если выйдем?

— Тогда подумаем.

— Сука ты, батюшка, — прошипел гайдук. — Кого ты на хвосте притащил… Слышь, — крикнул он. — Сволочь! Я не выйду.

— Выйдешь.

Окно, возле которого встал Кэтэлин, брызнуло в комнату. Гайдук повалился на пол и перелез под стол.

— Предупреждал же, – досадливо произнёс голос. — Кто там живой?

— Я вообще-то живой, — гайдук выглянул из-под стола. — Целиться надо, Сволочь, когда стреляешь.

Кто-то ходил и переговаривался под дверью.

— Дайте ещё минуту, — громко сказал отец Василий. Кэтэлин вытаращился на него.

— О, дед, — обрадовался голос. — Зачем тебе минута?

Священник дёрнул Кэтэлина за ногу и показал странный жест: будто что-то поджигал. Кэтэлин кивнул.

— Помолиться.

Гайдук откатился в угол, к ружьям и мешкам. Из патронной сумки вынул жёлтый навощённый свёрток с витым фитилём.

— Минуту, — согласился голос. — Молись.

— А о чём теперь молиться? — процедил Кэтэлин, зажимая в зубах спичку.

— О лёгкой смерти? — предположила Сволочь.

— Лёгкой, — Кэтэлин зажёг фитиль и выпрямился. — Этого я тебе обещать не могу.

И бросил шашку в окно. Отец Василий скривился и заткнул уши в ожидании.


Ни звука.

— Сволочь, — гайдук постучал по стене. — Ты там?

— Конечно, — сказал голос.

— Куда это я так хорошо попал?

Помолчали.

— В лужу, — донеслось через полминуты уже с другой стороны. — Выходи.

— Чёрт, — Кэтэлин сел и размял лицо ладонями. — Василикэ, ты к этому как-то ближе… Чего они хотят?

Священник жутко, мёртво усмехнулся. Кэтэлин поднял брови: «всех?» Настоятель прикрыл глаза.

«Детей?»

— Да, — вслух сказал отец Василий. Кэтэлин поверил.

Они смотрели друг на друга из углов. Потом Кэтэлин зевнул, растянул засаленный ворот рубахи и показал на дверь. Отец Василий встал, с трудом разгибая ноги.

— Собираемся! — прокричал он. — Не стреляйте!

Голоса, щёлканье затворов, шаги. За дверью кто-то кашлянул.

Кэтэлин прикусил губу.

— По одному, — сказала Сволочь. Она стояла где-то между дверью и окном.

— Думаешь, их правда десять, разбойник?

— Меньше. Слышишь, ходят? Семь-восемь.

Настоятель закатывал излохмаченные рукава.

— А сколько там до мускалей? — устало спросил он.

— Полчаса, — гайдук пнул ближайшего к нему ребёнка и жестами показал: вставайте.

— Я не о том, — отец Василий прошёлся по черепкам, на ходу разминая пальцы. — Сколько нам нужно продержаться?

Кэтэлин снова зевнул.

— Минут пять.

Их вывернутые лица отражались в осколках кружек.

— Трудно будет, разбойник, — священник оглядел разбитый сервант, вздохнул и повернулся к детям. — Слушайте… Не думайте ни о чём. Я брошу в два окна бутылки. Потом, — священник принял из рук гайдука заряженное ружьё, закинул за спину, — мы выйдем в эту дверь. Приготовьтесь бежать. Когда услышите первый выстрел, бегите. Не смотрите на нас. Бегите, как никогда не бежали. Если кто-то упадёт, бегите. Если устанете, бегите. Если покажется, что вы уже далеко, бегите ещё быстрее. Бегите час, два часа. Понимаете?

— Да, — за всех ответила большеглазая.

— Вот так.

Он встретился глазами с Кэтэлином. Гайдук протянул второе ружьё.

Встали у стен. За каждым плечом по ружью, в руке по револьверу.

— Ну, — сказал голос.

— Разбойник, — отец Василий вытряхивал камешек из башмака.

Щи врай, мэй?

— Так, — натянул сапог, поднял оружие. Сунул револьвер под атласную повязку, подошёл к серванту и достал пару бутылок. Не выпуская их из рук, почесал бороду сгибом запястья. — Я бы хотел, чтобы ты попал домой, разбойник.

Кэтэлин пощёлкал по капсюлям, плотней насаживая их на пистоны.

— Всё это чушь, — сказал он. — Всё это чушь. Ностальгия — всё это чушь. Сахарная глазурь на торте из чистого говна.

Дети пялятся на них совиными глазами.

Отец Василий замахнулся, сведя руки накрест, и резко распрямив их, швырнул бутылки в боковые окна. Снаружи донёсся топот, кто-то крикнул по-румынски: «окно!». Кэтэлин выбил дверь пинком, и они вышли, столкнувшись плечами в проходе, ничего не слыша и не замечая, что сами уже начали стрелять, они вышли на сухое истоптанное крыльцо с белыми стеблями, застрявшими промеж досок, вышли, окружённые дымом,с неузнаваемыми страшными лицами, выдыхая в застывший воздух собственную смерть.
30.

В середине ноября 1853-го года на холмах Вранчи выпал снег. Толкаясь боками, овцы выходили из долины, и на их шерстяных животах уже схватились первые катышки льда. Последний в этом году выпас окончился, теперь нужно было вернуть стадо в Молдову коротким путём — по степи.

Кэтэлин развернул серую рогожку, взял пистолеты под мышки и вышел из шалаша, кутаясь в белый кожок. Под огромным валуном у края холма Кэтэлин сел, и стал ждать. Забывшись, поднял руку почесаться и выронил пистолет. Пальцем кое-как выковырял снег из дула. Случается, ушёл чобан* с отарой, а вернулся с гуртом. Откуда взялись новые овцы? Купил, нашёл, украл, дома не спросят. На заснеженной тропе под холмом появилась чёрная шляпа и два торчащих над ней ствола. Второго пастуха не заметил. Впрочем, неважно. Выйти к валуну можно всего одной дорогой, а перед валуном сидел Кэтэлин. На его кушме собирался небольшой сугроб. Лучше подохну, думал Кэтэлин, чем отдам вам своих овец.

Почти одновременно они встали у него за спиной. Кэтэлин слегка повернул голову, краем глаза увидев направленную к нему двустволку. Что у второго, не разглядел. Снег валил густо и невесомо, так что голова идёт кругом, пока смотришь сквозь него на бурые холмы. Маленькая сгорбленная фигурка, сидящая над крутым склоном, выпрямляется. Поводит плечами, сбрасывая кожок. Из-под мышек точат две чёрные трубы.

Валун обрызгало кровью. Кэтэлин повернулся и так сидел почти целую минуту, заворожённый. Положил на колени тёплые пистолеты. Тогда он и заметил, что оба ствола одинаково раздуты. Снегом забило, догадался Кэтэлин. На обратном пути он подобрал шляпу, далеко отброшенную с того, что осталось от головы трансильванца.

Пистолеты он выбросил в ручей, потом одумался, достал, но вода затекла повсюду, и оружие было, видно, испорчено. Кэтэлин оставил их лежать на берегу, постоял рядом, сам не свой, и зашагал прочь.



____________________

* — Пастух (молд.)
31.

А вот, что мне пишет историк Александрина Васильевна Киселёва:

«Борис! Вы взяли за основу «Записки» Янко, издание АН СССР. В 80-х гг. они были переизданы с комментариями П. Глужко. С тех пор и сейчас принята версия, что события детства К. Я. в «Записках» большей частью выдуманы или искажены. Настоящие мемуары начинаются с 1900-х. К.Я. грешил фантазией. Кому, как не вам, это знать :) Имейте в виду. Удачи в работе! АВ»

Она же сама дала добро на использование её письма в этой книге.

…Они бежали, не оглядываясь. Вскоре стала видна разница между ними — ноги у мальчиков были крепче, лёгкие шире, и та межа, что разделяла монахов при знакомстве с гайдуком, появилась вновь. Девочки отставали, но бежали, слыша грохот позади себя. Кого-то задело пулей, не разобрать, кого, и чёрно-оранжевое пятно осталось в степи. Остальные бежали. Через несколько минут от них отделилась большеглазая и понеслась в сторону, поперёк общего направления.

Получается, прав был Грегор Хайдуческу, утверждающий, что о совместном путешествии монахов и гайдука ни слова нигде нет. Есть упоминание о самом Кэтэлине — участнике разборок в селе Трей Плопь. Что за рамсы он там разруливал, Бог весть.

А большеглазая бежала туда, где пасся ушедший со станции конь. Вскочила на него, задрав чёрное монашье платье, и пустила галопом назад, в Румынию, к неизвестным ей сёлам.

Задохнувшись, упал в траву толстый Клемент. Остальные всё бежали. Они давно не видели друг друга, рассыпавшись по степи. Кто-то безнадёжно отстал, кто-то завернул вбок и бежал справа или слева, скрытый высокой травой. Так закончился их путь от Дуная до Прута.
32.

Выбравшись из-под —

он не хотел думать, что это лежит на нём,

— Кэтэлин прополз по залитой кровью земле, ища настоятеля. Нашёл, лежащего лицом вниз, и перевернул. Лицо, руки, грудь и живот отца Василия были красными, мокрыми. Его это кровь, или чужая, Кэтэлин не понял.

— Василикэ, — сказал он. — Ты не умер ещё, Василикэ?

Но, похоже, священник умер. Кэтэлин скрипнул зубами.

— Х-х…

— Жив, — гайдук хлопнул отца Василия по щеке. — Чёрт, батюшка, очнись.

И отец Василий открыл глаза.

— Держать можешь? — Кэтэлин сунул в скользкую руку настоятеля обрывок ткани. — Забинтуй меня.

— Т-ты, — отец Василия повернул голову и увидел Кэтэлина. — Ох, — сказал он.

— Забинтуй, — повторял Кэтэлин, тыча ему в лицо обрубком правой руки.

— Живой, разбойник, — изо рта отца Василия стекал тёмный ручеёк.

— Держи, говорю, — гайдук старался сложить пальцы настоятеля вокруг лоскута. — Мне одному не управиться, видишь.

— Посмотри, — прохрипел священник, — куда меня…

— Да тут разве увидишь. Держи крепче, — он заматывал культю, хватая воздух разбитым ртом.

— П-посмотри, — настойчиво сказал отец Василий. И Кэтэлин, вздохнув, посмотрел.

— Живот, — сообщил он.

— Странно, – удивился отец Василий. — А я живой.

— Сбоку. Вот тут.

Настоятель поднял голову и увидел, что было вокруг. Его вырвало.

— Это… х-х, — он содрогнулся, — это всё мы, разбойник?

— Угу.

— Посмотри ещё. Видишь рану?

— Маленькая, — сказал гайдук. — Две дырки в одном месте.

— А к-кровь? Чёрная?

— Красненькая.

— Х-х-х-х…

— Всё? — хмуро спросил Кэтэлин. — Кранты, батюшка?

— Х-х-х… — отец Василий задрожал. Гайдук положил ладонь ему на глаза, но тело священника всё тряслось. Смеётся, — вдруг понял Кэтэлин. — Т-ты не поверишь, — отец Василий выдохся и опустил веки. — Но у меня ещё есть шансы.

— Да, — сказал Кэтэлин. — Неожиданно.

Он перевязал настоятеля, придерживая ткань зубами и левой рукой, и лёг рядом, обессиленный.

— У тебя только рука?

— Вроде да, — ответил Кэтэлин. — Мне хватает.

Священник опять засмеялся.

— Живучие мы… Живучие, не спорь. Разбойник, — встревожился он, — мне к людям надо. Иначе помру.

— Я тоже.

— Х… Помоги… залезть…

— Верхом?

— Не пешком же.

Кэтэлин серьёзно кивнул.

— Война, — сказал он. — Надо же. Что ты им вёз, батюшка?

— Что, что, — лицо священника белело с каждой минутой. — Карты, — он улыбнулся. — Планы…Расположение войск…

Блягь*, — пробормотал Кэтэлин. — Я же знал.

— Ни хрена ты не знал, разбойник.

— Я говорил, я, сука, говорил, что ты мускальский шпион.

— Такой же, как ты, разбойник, — кровь полилась изо рта настоятеля с новой силой.

— Это как, — спросил Кэтэлин, подумав.

— Клянусь, — рука отца Василия поднялась, и пальцы, собравшись, перекрестили квадратный сантиметр тела. — Я не шпион. Никогда им не был. Я — приманка.

— А шпион?

— Был, — сказал отец Василий.

— Как так.

Настоятель молчал. Кэтэлин пихнул его культёй, проверяя, не помер ли.

— Кто-то из детей?

— Х-х…

— Кто-то — из — детей? — толкнул сильнее и сам захрипел от боли.

— Да, — прошептал настоятель.

Гайдук зажмурился.

— Не может быть.

— Нет, так нет, разбойник.

— Господи, — сказал Кэтэлин. — Я на них даже не смотрел.

— Разбойник... — настоятель схватил его за край жилета.

— Чего ещё.

— Не было там золота, — сказал отец Василий. — В тех мешках. Это поталь, краска золотая... Откуда бы у нас золото осталось...

— Я знаю, — сказал Кэтэлин. — Как раз это я знаю.

С пятой попытки он закинул отца Василия поперёк седла. Пнул коня по ноге и отошёл.

— Тут деревни рядом, — он кивнул вслед уезжающему священнику. — Кто-нибудь тобой займётся.

Лёг на землю у самых копыт цыганской кобылки и лежал так почти час. Потом встал, забрался верхом, без седла, и прильнул к пахучей лошадиной шее. Кобылка пошла в другую от отца Василия сторону, и больше Кэтэлин никогда не видел ни священника, никого из тех, с кем делил прошедшие несколько дней.


____________________

* — Молдавское ругательство
33.

— Так, мол, и так-с, говорит подпоручик Турмалинской, наблюдал-с, видел собственными глазами. Скандал, понимаете. Известный поэт, в такой, понимаете, неудобной конъюнктуре.

— Представляю, — хохотнул Бобылёв.

— О нём, правда, поговаривали, Турмалинской-де любитель таких историй, и чем оно, понимаете, пикантней, тем охотнее он это повторит и перескажет, ну да Бог с ним… Даже те, кто не поверил, стали что-то подозревать. Что это? — капитан Дементьев постучал по стеклу. За окном, в ползущей мимо них степи, лежало нечто серое, отдалённо походящее на человеческий силуэт.

— Где?

— Проехали. А, вот опять, — он всмотрелся, даже пристал, провожая глазами объект. — Кажется, человек.

— Однако, — Бобылёв пожал плечами. — Так что?

— Хм. Да, подпоручик наш клятвенно заверил, что, мол, правда-с, нерушимая истина-с, и вернулся к прежней жизни. Пока, в конце концов, история не дошла до самих её действующих лиц. А подробности к тому времени образовались такие, что лиц было, хм… полсотни. И не все из них дамы, понимаете. Так что закончилось всё, понимаете, предсказуемо. Часть от той части, что составляли мужчины, в одно утро явилась под окна Турмалинскому с толпой секундантов… Извольте, мол, каждому по очереди предоставить сатисфакцию… Ну, если первого переживёте.

— И, — потёр ладони Бобылёв.

— И наш дорогой подпоручик — что бы вы думали?

— Останавливаемся.

— Что?

— Сейчас встанем, — Бобылёв показал в окно. — Замедляемся, чувствуете?

— Что такое… — Дементьев снял с колена газету и выглянул из купе. — Почему остановка?

— Так что Турмалинской?

— Притворился мёртвым, — бросил через плечо Дементьев. — Погодите-ка… — он подошёл вплотную к стеклу. Там что-то было, кто-то маленький шёл, заваливаясь вперёд при каждом шаге. Вот он упал, затерялсяв ковылях на время и вновь появился, в чёрно-серых лохмотьях, по пояс тонущий в мареве.


Паровоз прогудел и замер, исчезая в облаке пара.

А что было дальше? Усатый генерал-майор Хоф, на фоне золочёного звонка и обивки цвета тёмного бордо, скомандовал: привести. Так точно-с, ваше превосходительство. Коридорами вдоль купе прошли офицеры. Их проводили взглядами британские журналисты, недоумевающие, отчего поезд вдруг остановился посреди степи.

— Носилки сюда, — приказал капитан Дементьев, стоя на подвесных ступенях. Остатки рассветных облаков горели на эполетах. Конец состава уходил за горизонт. — Три… нет, четыре.

— Пятого нашли, — крикнули снизу. Подняли из травы маленького монаха и уложили на чей-то бушлат.

Захлопали красивые двери.

– Господа, – Дементьев махнул подошедшим сзади врачам.

И вышел на минуту в степь, не знавшую ни времени, ни порядка, умеющую услышать то, что много лет спустя услышит сам Дементьев, стоя на вокзале в первый год совсем уже другой войны. Гори, гори, моя звезда, — пел этот голос. — Звезда любви приветная… Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда.



Прага, 2018 год.
к о н е ц

Об авторе
Леонид Поторак

Родился в 1994 году в Кишинёве.
С 2014 года живёт в Праге.
По образованию биолог.
Автор нескольких книг стихов и прозы («В утешительных сумерках», «В спичечном коробке», «Сатья-Юга, день девятый» и др.), журнальных и газетных публикаций.