Дмитрий Беседин
ШТОРМ

А потом начался шторм. Ну как шторм? Для меня это, конечно, было вроде конца света, а он мне говорит: «ну не Катрина же». Мне к тому моменту воробушек в луже попрыгал — уже цунами и спасайся кто может.

А начиналось всё как бы ничего. Как бы даже казалось: вот наконец мечта моя исполнится! Уверен, каждый присутствующий мечтал, как в рекламе бальзама ополаскивателя или какой-нибудь фруктовой сочной жвачки, оказаться на забытом богом и людьми райском пляжике в скалистом ущелье, где только песок, вода, крабы и ангелы. И вы никому не нужны, и вам никто не нужен. Блаженно и вольно. Больше никто сюда не доплывет, ни одна душа не спустится. Оставить всё. Только вы и ваше обнажение.

— Тут близко. Вон как до того дома, — и показывает на дом. — Метров шестьсот.

Вроде и правда, как от подъезда до ларька с сигаретами, пока их все не снесли нахрен в рамках программы облагораживания.

Примерил, оценил, поиграл мышцами. В своём бассейне туда-сюда-обратно я пятидестиметровки делаю запросто. Нет ничто. Ну может лёгкие слегка собьются с дыхания. А тут ещё чуток сверх нормы потерпеть. Зато переплыву! Зато окажусь! Зато белый песок, и скала одна другую подпирает, и ветер, и волны, и бирюза, и если никому не сообщить где ты, то хоть собак пускай, хоть экстрасенсов, путь сюда закрыт, ищи свищи. Пропал без вести, а был таким хорошим человеком, любил животных, родителей не забывал, друг не самый скверный, а как писал! Как писал!

В общем, доплыву — не доплыву, в любом случае исход будет фееричным. Счастье явится, свобода озарит, крестьянин заторжествует, душа вознесется в рай буквально или через метафору.

Ей-богу, всю жизнь мечтал на такой пляжик попасть.

— Ладно, поплыли, только медленно и с остановками. Это ты у нас вотерполо, а у меня сердце, гастрит, мигрень и, как сказала одна дивная писательница, гангрены мне только не хватает до приличного человека.

Главный пляж, откуда наш заплыв принимал свои явственные очертания, был, надо сказать, тоже вполне лакомым. Вода цвета глаз девиц из провинциальных романов, песок будто кто этих девиц кожу на тёрке накрошил, лазурь уходящая вдаль, солнце, ширина, долгота, простор, дети играют, мужчины сгорают, и голые груди в татуировках большие и маленькие, но смотреть и так и так приятно. Хороший пляж.

И чего на месте не сиделось? — спрашивал я себя где-то между нахохлившимся морским ежом и атакующей полуметровой волной.

Но сначала было ничего. Лихо. Молодость в задницу пальнула. Сто метров, двести, апорт — пятая сотня пошла! И брассом, и кролем и на спине. А какой «поплавок» удался, ай ты боже!

Короче говоря, самка дельфина соблазнилась бы.

Но годы берут своё, и всё чему меня в жизни научил мой маленький пудель, когда я бросал несчастного в пруд, — плыви! — пригодилось.

Дальше вода покорялась неспешно и по-собачьи.

Заприметив изменявшийся ритм моего движения и оценив предстоящее не освоенное расстояние, товарищ мой проявил себя в наименьшей степени мудаком и предложил назад.

— Назад мы поплывем только через мой труп! — отказался я терпеть унижения, а заинтригованная услышанным вода как-то по хулигански принялась хлестать по лицу, по макушке, норовя залиться в глаза, уши, рот, с каждой минутой зачем-то становясь все назойливее.

— Посмотрим! — сказал я воде, а друг не сказал ничего, только что молча, с изменившимся лицом подплыл поближе и сосредоточился.

Мы направились дальше. Бескрайность с одной стороны, горы — с другой. Красота. Плыви и наслаждайся. Но чего-то вдруг я начал вспоминать, что бассейные пятидесятиметровки на самом деле были двадцатиметровками, и не туда-сюда-обратно, а только туда, и сразу после — джакузи, парная, сауна и распластанная волосатая туша на деревянных лавках, и ходил я туда не чаще одного раза в неделю. А ходил когда? Да вроде недавно. В последний раз был вроде... ну, откровенно говоря, в прошлом году был в последний раз.

В общем, чего тянуть? Да, да, ещё два с половиной километра непролазной, неподъёмной, как разведёнка с тремя детьми, остервеневшей воды вожделели мое жаркое загорелое тело, и сил моих больше не было, и хоть плач, хоть тони, и на кой черт я на все это подписался, и боже, заберите меня обратно. Где-то неподалеку в очередь выстраивались медузы, вперёд всех пытались прорваться морские ежи, и что-то невнятное со словом «акула» пробурил мой товарищ.

Берегов видно не было, дна тем более, а вода как-то уж совсем неприлично стала себя вести, разнузданно.

— За ногу меня возьми. И поплывем.

Я? За ногу? Голыми руками? Простите, а была ли утренняя пемза, а сколько мыла было вылито и распенено, а кроссовки с дышащей стелькой? Нет, и думать забудьте. Я лучше себе глаза потрогаю.

Взял.

Надолго нас не хватило. На вскидку промучились так минуту, не дольше. То есть, если бы я всерьёз начал задыхаться и терять сознание, то и закончил бы. Вот вам и вотерполо.
Тем временем ветер разогнался ещё на пару км/ч быстрее, вода и не думала униматься, морские гады спрессовывали нори — для вкуса, одно из моих легких стало давать слабину.

Мой друг совсем потерялся в лице.

Вдруг из-за высокой скалы показались камни. Такие плоские, пологие, вытянутые, немножко в скользкой тине, но всякий, кого возили в детстве на дачи и купали в пруду, не дрогнет, не побрезгует.

— Давай вот здесь остановимся, я подышу хотя бы.

Кое-как на одном полулёгком ускорился, доплыл и вовсю длину распластался. Воды, конечно, и тут хватало, но хоть можно было не крутить больше руками как вёслами, а грудь не сдавливала морская синь. Прям вовремя эти каменные островки на пути попались, потому что ещё минут десять и я бы окочурился. Пошёл бы ко дну. Но спасение нашлось и я принимаю его раскинутым в виде морской звезды.

И тут я хочу спросить у вас, хорошо ли вы знаете, что такое дурь? Знакомы ли вы с ней, так сказать, непосредственно? Чтобы вот вы и она. Если же нет, то приятно познакомиться. Чтите и жалуйте! Пожмём друг другу руки.

Крутая, скалистая, но дорожка на выход из морского заточения тянулась прямо с этого каменистого бережка к автомобильной дороге. То есть передохни, подкрепись силами, сделай зарядку, и дуй наверх, там либо пешком, либо кто добрый подхватит и довезет, и больше ни шагу в такую далекую воду, и на будущее запомни, и детям своим будешь рассказывать, предостерегать.

— Да, — подтвердил мой взволнованный товарищ — туда можно подняться, а потом полчаса на своих двоих до пляжа с нашими вещами. Вернёмся?
Ха! В лучших традициях полного идиотизма я начал буянить, да ты меня уважаешь? Да я! Да они! Да я щас вас всех! Марокко видишь? Да я запросто! Да беженцы слюнтяи! Да иди ты в зад.

Тут можно подумать, что до заветного блаженного пляжика теперь-то вот оставалось совсем чуть-чуть, и оттого я так взбудораженно рвался доплыть... Нет. Жалкие, но так тяжко давшиеся восемьсот метров неспокойной воды ничему меня не научили, восемьсот метров, которые показались жизнью, а отпуск растянулся за первые же сутки недель на шесть, ума мне не прибавили. Нет и нет. Вегетососудистая дистония пыталась как-то повлиять, напомнить о себе, взять ситуацию под свой контроль, но нет. Дурь она и есть дурь.

— Лезь в воду, давай! И плывем вперёд!

Ну залез. Ну следом залез и я. Ну что было дальше как-то совсем заунывно описывать. Скажем так: в глазах темнело, в руках немело, в ногах судороги себе ни в чем отказывали, лёгкие просто забили на все это дело — пусть сам как хочет. Километры казались бесконечными, минуты превращались в года. Чайки только что не срали сверху.
Море решило, что я совсем обнаглел, и прибавило. Ибо неча! Ишь!

Не знаю, кстати, как там по-итальянски «ишь», но сквозь муки и преодоление я своего добился. Король, бог, мужик. Победитель.

На заветный, затаенный в сердце райский пляжик я вываливался склизкой медузой, едва дыша, едва пыхтя, без голоса, с активным рвотным рефлексом, подтирая языком песок. Дела мне не было ни до его очарования, ни до его прелести, глаза бы мои его не видели, этот пляж, и самое главное, счастья озарительного не обнаружилось. Вот где оно? Почему-то вспомнилось про «без труда, рыбку из пруда». Не знаю, что там с рыбкой, но меня вот выловило наконец на этот чертов пляжик, а лучше б и не вылавливало.

Друг по-пёсьи держался рядом.

Заходил я в эту воду свеженьким и бодреньким — в мессенджеры мне даже писали «загорелый, отдохнувший», — выходил из этой воды на долгожданный пляжик чёрным, измученным, синяки, в голове кружилось, в ноздрях скребло, в глазах что-то такое сияло, далёкое, прекрасное, но будто в трубе.

Ничего не хотелось. Лечь и молчать в небо, изредка постанывая.

— Все, я остаюсь здесь — продышал я.

— Димитруша, — меня так ласково в этой стране называют, — не-a! Поднимайся, поплыли обратно. И немедленно. Посмотри на небо...

Ну вы поняли, да? А потом начался шторм. Чёрное, чудовищное, с молниями вываливалось из-за гор, как из широких штанин, и...

— porco dio!

...и если не поплыть немедленно, то неизвестно, что там из-за этих гор ещё вылезет, а даже если и ничего, то вполне достаточно того, что уже есть. Хлюп-хлюп, шарах-шарах, и тонкая переломанная шейка может однажды и прибилась бы к берегам — мне бы хотелось чтобы Ниццы, в Ницце я ещё не был, — но очень навряд ли: потому что ежи я так и не понял, что едят, медузы тоже неясно, чем питаются, а вот акулы за милую душу. А ещё вчера я обжаривал на гриле рыбу-меч, предположу, что месть ее собратьев долго себя ждать не заставила бы, и...

— ca-a-zzo, non ce la faccio più.

...и даже если рвануть прямо сейчас из последних неведомо откуда взявшихся сил, а такие только так и берутся — помните космонавта во вздутом скафандре? — то подозреваю ничем хорошим дорога домой все равно не закончится, и дом я свой обрету где-то глубоко-глубоко там, дай бог если примут, и не скаты с морскими изюбрами, а полуобнаженная русалочка: трон, власть, замок, богатство, отец влиятельный.
А то ещё и не примут. Молния как долбанет. Кому такой буду нужен, прибабахнутый с опалёнными членами.

Ну что? Мы умрем? Мы погибнем? Я захлебнусь сразу, а ты ещё продержишься сколько-то...

— ma stai zitto, andiamo veloce.

И даже пришла мне мысль остаться. Прижаться всем своим тонким телом к стене, впиться буквально в камень, переждать, перетерпеть, дрожать от холода, голода, изнемогать и плакать, но всё-таки дождаться просветления погоды, и там, да, обессиленный, да, изнеможённый, все же по спокойной, добропорядочной воде добраться до главного пляжа. Но, оглянувшись по сторонам ещё раз, — метр вправо, метр влево, острая неискушенная скала, и волны даже сейчас уже по пояс захватывают этот кусочек земли и утягивают человека обратно в воду — понял, что паника, ужас, страх уже разделывают меня вдоль и поперёк, уже разогнали сердце, и оно сейчас либо разорвётся, либо остановится, задрали давление, аппарат бы столько не намерил, и холодным потом с затылка до самой гуски потекли ручьи; прощайте, все кто меня когда-то любил, с вами я улыбался, любил, пьянствовал, думал и говорил о прекрасном, все было правильно, а сейчас мне страшно и холодно...

— dima?

...и вдруг что-то стало так хорошо-хорошо. Просторно, спокойно. Вот я. Вот передо мной ничего кроме бешеной освирепевшей природы. Небо, скалы, горизонт, ветер, воздух.

Я и природа.

Все как в самом начале. Яблоко ещё не сорвано. Рептилии ещё не вышли из воды. Папа ещё тебя любит.

Три метра суши, ни сучка, ни задоринки, тебя просто смоет и все, и ладно, и никому не докричаться, никого не дождаться, не о чем жалеть. Думать незачем: ни о беде, ни о горе, ни о злоключении каком, ни о деньгах, ни о ссорах, ни о неправильно сделанном, несправедливо сказанном, невольно подуманном, ни о проклятых бухгалтерах, врачах, болезнях ебаных, ни вьюги теперь, ни грозы не страшны, войны пройдут, вулканы затихнут, и маму не жалко, это ей только кажется, а на самом-то деле всё — вода: высохнет, испарится, улетучится и, не дожидаясь наших слез, прольётся обратно на землю дождём, и снова потечёт, потекёт, забурлит, закачает корабли, затревожит лодки, защекочет чьи-то маленькие ножки и ручки в нарукавниках, защиплет солью в глазах, обеззараживающей, а потом кто-нибудь зачерпнет из горного пресного озера, пропустит через аквафор и большими пульсирующими глотками напьётся после долгой дороги, одной кружкой напьётся, а казалось, что море выпьет!

Свобода — что-то такое плохо артикулируемое, слабо слышное, между жизнью и смертью, под толстым слоем глухой воды. И дьявол над тобой не властен. Ни страха, ни искушения, но и любви тоже нет. Ты прост и пуст.

Мы нырнули и поплыли обратно. Вода громыхала. Плыть было ещё тяжелее и ещё мучительнее, в мышцах слабость, жажда мучила, руки гудели, ноги не слушались, глаза можно было не открывать совсем — волны, обезумевшие в конец, набрасывались, как футболисты на мяч, и топили с головой на несколько длинных секунд, сразу после выбрасывая из глубины с такой силой точно ни в этот раз, так в другой отлетишь в оскалившиеся каменные стены. И что-то такое звенело, будто бы не отсюда; ну что вот может в море звенеть?

— Mica piove.

Но дождь, конечно, пошёл. А молнии, конечно, били.

На большом берегу как ни в чем ни бывало блестел песок, пылало солнце, и дождь пляжа почему-то не коснулся, прошёл мимо, устремленный куда-то к африканским народам, только взбодрил, освежил прибрежную воду, мощными пенистыми рулонами она выкатывалась на песок, щекотала ноги, «шарко!» — могло бы даже послышаться, но тут обошлось без русских туристов. Итальянские дети запускали летучего змея, итальянские женщины продолжали украшать действительность грудями, итальянские мужчины дремали, отхлебывали пиво, играли в какой-то пляжный спорт. Никакие приметы шторма, шквала, бури не бросались в глаза. Ровно откуда мы выплыли, туда и вернулись.
Ну может быть только прически у людей как-то особо расправлены.
Оба завалились на песок. Долго дышали, а потом ничего, потом-таки отдышались, встали и тоже пошли отхлёбывать пиво.