Слава Швец
ТРИДЦАТЬ ШЕСТОЙ
vademecum

На тридцать шестой день карантина дни превращаются в лампу из детства, вращающую по кругу одни и те же тени — вот скачет конь, вот плывёт кит, вот стоит носорог — и снова всё сначала.

Пересаживала на балконе шалфей.

Если зажмуриться и поднести куст шалфея к лицу и вздохнуть — то слышишь этот запах, который не спутать ни с чем — так пахнет паста со сливочным маслом, так пахнет сальтимбокка — тонко нарезаное мясо с ветчиной и листком шалфея же, проткнутое зубочисткой, его отлично делали и подавали в незабвенной, успевшей сгореть ещё до карантина, траттории за Навоной. К сальтимбокке выносили бокал вина и ты сидел за уличным столиком, и щурился на весеннее, начинающее пригревать солнце, на прохожих, на весь весенний мир и медленно водил ножом, отрезая кусок за куском.

Единственная роза, расцветшая в саду, пахнет целым букетом роз, которые можно было купить прямо с рук у цветочника на маленьком грузовичке, что останавливается всегда в одном и том же месте на углу улицы — и розы эти стояли долго-долго, иногда недели две и тонко пахли, что вообще с покупными розами редко случается.

Просекко же пахнет апрельским полднем — так бывает, когда воздух уже нагрелся, но земля ещё холодна. И ты сидишь в гостях в доме у моря. В еле заметном бризе слышна соль, сосед слева развесил свежевыстиранное бельё и оно уже наполовину высохло на солнце, а у соседа справа цветут ирисы и глициния — и оттого, что воздух нагрелся, а земля ещё холодна, до тебя ветром доносит только верхние тонкие ноты, безо всякой медовости, и они мешаются с солью и запахом нагретого солнцем хлопка.

Память на запахи крепче даже памяти сердца.